Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова - Страница 73

и я откидываюсь назад, прямо на его грудь, садясь на него плотнее.

Затылок ложится ему на плечо, а волосы рассыпаются по чёрному мундиру золотистой волной — мягкие, светлые, живые на фоне строгой тёмной формы.

Рэммел резко втягивает воздух.

Словно именно этот вид добивает его окончательно.

Морстейн делает ещё несколько движений глубоких и беспощадных, почти болезненными рывками.

Я выгибаюсь струной у него на коленях, задыхаюсь, ловя ртом воздух. Перед глазами вспыхнула темнота. Всё тело сжалось вокруг него, дрожа, растворяясь от удовольствия.

В его опытных ласках так много наслаждения, о которых я не подозревала, захлёбываясь от удовольствия.

Рэммел резко втягивает воздух.

Его рука на моём животе дрогнула.

Следуют ещё несколько рваных, тяжёлых движений, уже не таких выверенных и сдержанных.

Я чувствую, как его тело напряглось за моей спиной. Как сбивается дыхание.

Как он входит в меня последний раз — предельно глубоко, вжимаясь пахом в ягодицы. И замирает.

Тяжёлый, горячий, почти неподвижный.

Его дыхание падает мне на шею толчком. Мы дышим тяжело и сбивчиво, твердая грудь за моей спиной упруго вздымается.

Несколько секунд мы просто сидим так, соединённые вместе. С полуопущенными брюками, распахнутым ремнём и тишиной за дверью.

Я делаю судорожный вдох и туманно приоткрываю ресницы, встречаясь с его потемневшим, слишком внимательным взглядом.

— В следующий раз, когда кто-то решит тронуть твои вещи или твоё имя, — говорит он у моего виска, — ты сначала идёшь ко мне. Поняла?

Отталкиваюсь от него, отрывая взгляд, и встаю с его колен. Быстро натягивая брюки.

Взгляд я прячу очень старательно, хотя это невозможно, наверное, и лицо красное, щеки болезненно горят.

Не могу поверить, что я так смогла, здесь, в этом кабинете, на коленях у ректора.

Хочется провалиться под землю, раствориться, лишь бы исчезнуть из поля зрения Рэммела Морстейна.

А вот он, в свою очередь, выглядит до неприличия расслабленным. Даже брюки застёгивать не спешит, словно мы не в медпункте, не в чужом кабинете и сюда не может в любой момент войти кто угодно.

Чёрт.

Я начинаю торопиться ещё сильнее.

Пальцы не слушаются: цепляются за металлическую бляшку, соскальзывают, снова хватают ремень, и от этой дурацкой возни щёки вспыхивают ещё сильнее.

— Я могу помочь, — слышу голос майора.

Да, он действительно сейчас смотрит на меня и не скрывает веселья от того, как я пыхчу.

— Я справлюсь, майор Морстейн, — выдыхаю резко и наконец застёгиваю пряжку.

Он всё ещё смотрит. Но теперь по-другому, внимательнее, тяжело, словно он вдруг перестаёт видеть во мне растерянного курсанта, застёгивающего брюки дрожащими пальцами.

И видит женщину, которая всё равно поднимает подбородок.

Не просто смотрит, а запоминает каждое моё неловкое движение, каждую дрожь в пальцах, каждый сбившийся вдох. И от этого внутри снова опасно тяжелеет низ живота.

Нет. Нет. И нет. Хватит.

Я дёргаю край рубашки, заправляя её в брюки, и заставляю себя поднять подбородок.

— И вам, кажется, тоже стоит… привести себя в порядок, — добавляю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Но взгляд невольно срывается ниже.

Всего на мгновение.

Проклятье.

Я тут же отворачиваюсь.

— Оденьтесь, пожалуйста, — сердито прошу.

— Смотрите, курсант Дирсти, — лениво произносит он. — Я разрешаю.

Я тяну в себя горячий воздух, злюсь и одновременно пытаюсь себя обмануть, что не хочу слышать этот голос, не хочу продлить этот момент.

Хочу…

Как же приятно кружиться голова.

— А вы ещё меня упрекали в дисциплине, хотя сами её нарушаете.

Я слышу, как стул под весом Морстейна чуть скрипнул о пол, он выдержал нас благодаря лишь металлическим ножкам.

Морстейн подается вперед и поднимается, не спеша приводит брюки в порядок — звякнул ремень, зашуршала ткань. Он делает шаг ко мне, и по плечам тут же будто стекает горячая лава. Тело всё ещё помнит его слишком остро. Постыдно. Невыносимо живо.

Каждый шаг отдаётся тяжёлым жаром и теснотой от проникновений, и от этого мне хочется ещё быстрее застегнуться, спрятаться, стать прежней.

Но прежней я уже не почувствую себя ни на мгновение.

— Никто сюда не войдёт. Я заблокировал дверь. После того, как ты села ко мне на колени, курсант Дирсти, я всё-таки вспомнил о дисциплине.

Морстейн больше не улыбается. Он молча берёт мой китель с края кушетки и встряхивает его одним коротким движением.

— Руки.

— Я сама.

— Франческа.

Он произносит мое имя без тени приказа, и оно в его устах звучит безумно красиво.

И почему-то именно поэтому я подчиняюсь.

Просовываю руки в рукава, упрямо глядя в сторону, будто не замечаю, как он поправляет ткань на моих плечах.

Но я замечаю.

Каждое движение.

То, как он не торопится. Как не пользуется моей растерянностью. Как не касается лишнего, хотя мог бы.

Он просто приводит форму в порядок так внимательно, будто это не китель, а моя защита.

И именно от этого у меня сбивается дыхание.

Грубость я бы выдержала. Насмешку — тоже. А вот это молчаливое внимание почему-то вытесняет воздух из груди.

Он высвобождает мои волосы из-под кителя.

Пряди рассыпаются по плечам, щекочут шею, и я вздрагиваю от этого почти детского ощущения.

Морстейн не убирает руки сразу.

Его пальцы замирают у моего воротника.

Секунда.

Другая.

А потом он всё-таки не выдерживает.

Обхватывает меня поперёк талии и притягивает к себе плотно, резко, так, что спина упирается в его грудь, а весь воздух выбивают из лёгких.

— Майор…

— Тихо.

Просьба, сказанная голосом человека, который сам держится на последнем усилии.

И во мне что-то ослабевает, будто наконец распускается тугой узел, которым я столько времени стягивала себя изнутри.

Я впервые чувствую в нём не угрозу. Не власть ректора. Не холодную неприступность Морстейна.

А силу, на которую можно опереться.

Хотя бы на мгновение.

Я позволяю себе это страшное, невозможное, почти запретное чувство. Просто закрываю глаза и прислоняюсь к нему, чувствуя за спиной его грудь, его дыхание, его руки на моей талии.

Какое же это блаженство — не бороться. Не доказывать и выживать.

Просто довериться тому, кому я так отчаянно жаждала довериться с самого начала.

Рэммел опускает лицо к моим волосам, будто это движение требует от него усилия. Будто он всё ещё может остановиться — и всё равно не останавливается.

Его дыхание касается моей макушки, скользит ниже, к виску, к прядям у шеи.

Я замираю.

А он вдруг втягивает воздух глубоко, грудью, почти жадно. Так, словно мой запах ударяет ему