Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова - Страница 3

делаете из меня подопытную, — говорю глухо.

— Я делаю из вас контролируемую, — парирует он. — Это единственная причина, по которой вы всё ещё здесь, а не в изоляционном секторе под ментальным замком.

Сжимаю зубы. Щёки горят — от стыда, от ярости, от осознания собственной уязвимости в этом теле.

— И что дальше? — спрашиваю уже не так уверенно. — Вы будете… приказывать мне, когда дышать?

Он делает шаг назад.

— Нет, — отвечает неожиданно спокойно. — Вы будете учиться под моим руководством.

— А если я не захочу?

В его глазах неумолимая сталь, знает что я никуда не денусь.

— Значит… цена будет выше.

— Вы хотите иметь прямой контроль моей магии?

— Да, именно так.

Подавление через контуры, стирание границ между: командир — курсант, контроль — вторжение.

Либо он будет моей границей, либо… цепями.

И то и другое для меня катастрофа.

Разжимаю зубы и произношу:

— Выйдите майор, я не одета, — нахожу в себе силы и вздёргиваю подбородок, горько кривя губы в ненавистной усмешке.

Рэммел Морстейн не двигается, и кажется, игнорирует мою просьбу, но я замечаю, как по скулам напряжённо дёрнулись желваки.

— Отдыхайте, курсант, — бросает он напоследок.

— Восстановление продлиться до моего разрешения. Изолятор покидать запрещаю.

Говорит он, и только потом разворачивается и направляется к выходу.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

С его мундиром на голой коже. С тлеющей магией под рёбрами. И проклятым ограничительным контуром.

А ещё с пугающим пониманием, что теперь он не просто главнокомандующий Авангарда, он — мой командир. Личный кошмар КАВИ.

И, возможно, единственный, кто знает, что со мной на самом деле происходит.

Сжимаю его в кулаке край черного дорого мундира, так, что пальцы белеют.

— Проклятый ублюдок… — отворачиваю лицо от двери.

И всё равно понимаю: он не мелочный палач.

Он командир.

Дракон.

Тот, кто привык брать ответственность — и брать силой.

От этого ненависть становится только острее.

Откидываюсь на подушку и закрываю глаза.

Тело гудит. Контур давит, стягивает, будто меня связали и забыли развязать. Боли нет, просто злит.

Как напоминание, что я под контролем и мне нельзя делать того, что хочу я.

Перед глазами снова и снова вспыхивает одно и то же.

Плац. Холод. Мокрый камень под кожей. Полная иммерсия — на глазах у всех. Я — без защиты, без формы, без права спрятаться. Они видели. Все. Курсанты, инструктор. Он.

Уже во второй раз.

Я не знаю, как теперь смотреть в лицо своей группе. Стыд накрывает волной — глухой, тяжёлой, без выхода.

Я ударила Морстейна.

Пощёчина была последней каплей. Осознание приходит не сразу, но его взгляд и холодные слова режут глубже, чем сама мысль о наказании. Как будто это не справедливое последствие, а недопустимое правило.

Нарушила порядок. Перешла грань, которую не имела права пересекать.

И внутри всё сжимается.

Да. Я не должна была.

Но он сам выставил меня перед всеми. Лишил формы. Лишил достоинства. Если у меня вообще было право на него.

Злость гасит другое чувство — трепет. И стыд за этот трепет.

Я вошла в полную иммерсию.

Я.

Полукровка. Низкокровная. Невзрачная курсантка из зелёной зоны. Та, на кого смотрят сверху вниз. Та, кто на побегушках у собственной сестры. Та, кого презирают — негласно, но последовательно. Даже офицеры. Даже ректор.

Я сделала то, что не должны были делать такие, как я.

Была ли я драконицей? Или нет? Что именно у меня не получилось, или получилось, и почему его это так задело?

Медик возвращается с комплектом одежды. Лицо нейтральное, как по уставу, но во взгляде скользит интерес. И растерянность. Морстейн поставил её в неудобное положение. Как и меня.

И тогда возникает главный вопрос.

Кто я теперь в КАВИ?

«Шавка» своей сестры — или «ректорская подстилка»?

Обе роли одинаково отвратительны. В обеих я — не человек, не курсант, не боевая единица. Чья-то функция. Чьё-то пятно.

Которое не стирается.

— Курсант Лебранд, — голос медика звучит рядом, ровно, без интонаций. — Посмотрите на меня.

Я открываю глаза.

Она стоит рядом. В руках — комплект формы и шприцы.

— Вы потеряли сознание.

Я шевелюсь, не осознавая сколько по времени была в отключке. Но уже в другой одежде простой белой из скользящей ткани пижаме, и это наконец дает чувство хоть какой-то защищённости.

Её взгляд скользит по моему лицу, задерживается на запястьях, на ключицах, рассматривает как что-то необычное.

— Кровь мы уже взяли, — сообщает она буднично. — Анализ нестандартный. Приказ главнокомандующего.

Я напрягаюсь.

— Для чего? — спрашиваю хрипло.

Медик на секунду медлит. Ровно настолько, чтобы я это заметила.

— Для повторных данных, — отвечает она наконец. — Формально — из-за происхождения. Смешанная кровь с таким откликом… — она не договаривает. — Это редкость.

Она забирает его мундир. Назначает уколы — холодные, болезненные. После них приходит сон.

Я не знаю, сколько продлится восстановление. Когда будет «амнистия». И будет ли она вообще.

Но одно я понимаю ясно.

Возвращаться в строй — значит делать вид, что ничего не произошло.

А я к этому не готова.

От этого ненависть становится только острее.

На второй день меня переводят в палату.

На улице заметно холодает, и дожди заряжают всерьёз и надолго.

За окном — серое месиво воды и неба, такое же глухое и вязкое, как и внутри меня.

С одной стороны, это уединение мне необходимо. Тишина. Отсутствие чужих взглядов. Возможность просто лежать и не держать лицо.

А с другой… ощущение брошенности и ненужности прочно врастает где-то под рёбрами, давит изнутри, мешает дышать полноценно.

Чувствую себя по-прежнему паршиво. Суставы ноют, мышцы дрожат от малейшего напряжения. Иногда кажется, если я перестану заставлять себя двигаться, они просто откажутся подчиняться.

Подъём с узкой лежанки даётся с боем. В голове темнеет, в ушах звенит, к горлу подкатывает тошнота.

Ладони мгновенно становятся влажными, пальцы дрожат, будто я только что пережила сильный страх.

Уколы продолжают делать по расписанию.

Игла входит резко, без предупреждения, и я стискиваю зубы, считая вдохи.

Холодный спирт каждый раз обжигает кожу, запах въедается в ноздри, остаётся даже после того, как медработник уходит.

Ограничительный контур давит, как колючей проволокой и время от времени проверяет, не ослабла ли.

Резь ощущается особенно остро в груди и на запястьях.

Еда — тоже по расписанию. Тёплая, но безвкусная. Я