Искатель, 2012 № 12 - Журнал «Искатель» - Страница 36

одна навязчивая мысль, впервые посетившая его где-то лет в семь. Страхом это назвать было, пожалуй, нельзя, однако Птицу она доставляла какое-то мазохистское удовольствие, немного пугая и одновременно восхищая своей неправдоподобной выпуклостью, как замечательный фильм «Через тернии к звездам», где все было выдумано, но выглядело очень натурально. Фобия была проста — Птиц старательно обдумывал мысль, что его мать с отцом вовсе не его родители. Индийские фильмы, которые он тогда с упоением смотрел, эту мысль укрепляли (но сами не являлись ее источником). И это при том, что отношения и с матерью, и с отцом были замечательные, никаких отчуждений или нетерпимости ни с его, ни с их стороны не было.

Нужно ли говорить, что в итоге все так и оказалось. Женщина, что стала ему матерью, детей иметь не могла и, с превеликими трудностями, с помощью главврача — друга семьи, — совершившего, по сути, должностное преступление, оформила его, «отказника», как собственного сына. Птицу стало известно об этом уже после смерти мамы — выболтал пьяный в дым отец. Через год он ушел к другой женщине, которую любил уже несколько лет. Птиц почувствовал обиду за маму. Такую обиду, что простить этого отцу не смог, поэтому расстались они плохо.

Так Птиц остался один в пустой квартире.

После школы со своей аттестационной троечкой Птиц учиться в институте не имел возможности, а в иных учебных заведениях, помельче, — желания. Поначалу, когда все еще было хорошо — и мама жива, и жили все вместе, — отец по случаю впихнул его к себе в институт, где Птиц и простоял за кульманом несколько месяцев, выполняя посильную работу, компенсируя отсутствие знаний твердостью руки, за которую его хвалили еще на уроках рисования и черчения. Однако долго это продолжаться не могло: не столько из-за недостатка образования Птица, сколько из-за его же нежелания скучать над белыми листами, расчерчивая рамки и затачивая для всех желающих карандаши. Его трудовая книжка после ухода из отцовского института в короткий срок пополнилась десятком записей, так же отличавшихся почерком, как и тем, чем он занимался. Одни названия его рабочих специальностей пестрили не только чуждыми русскому языку корнями, но и черточками-дефисами: монтажник-сборщик, ремонтировщик, контролер-учетчик и даже нечто неопределенное, напоминающее не то неуклюжее ругательство, не то анатомический термин: член бригады.

Крах Советского Союза Птиц встретил, как и многие, не пережившие сего события, на кладбище, где познакомился чуть ли не с самой древней на земле профессией могильщика. В постперестроечный период народ прекращал физическое существование если не охотнее, то чаще, поэтому трудные времена Птиц миновал, в целом не бедствуя. Подобная работа настроила его на философский лад, он понял, что все дороги, вопреки торжественному афоризму ведут вовсе не в Рим, а на кладбище, и его поэтическое наследие пополнилось соответствующим циклом стихов.

Кладбище, приютившее его, было молодым, появилось оно в свое время на окраине Москвы, но вскоре окружилось быстрорастущим городом, как клок суши разлившейся рекой. Похоронный бизнес всегда был делом прибыльным и циничным, как и небезызвестные дома, где за деньги имитировался процесс размножения; кладбище процветало, пополняясь новыми захоронениями, и Птиц, выброшенный, словно во время кораблекрушения на спасительный островок, чувствовал уверенность в завтрашнем дне, привычно кромсая землю под очередной «последний приют». Смерть работала, не покладая своей остро отточенной косы; тишину кладбища, вероятно, по незнанию воспетую поэтом, с периодичностью объявляемых в метро остановок нарушали густые и душераздирающие звуки оркестров, а также напутственные речи, в которых больше нуждались оставшиеся в живых, нежели те, кто собрался в этот не предусматривающий возвращения путь.

Птиц трудился на кладбище, ночевал у подружек, тщательно оберегая от них пустоту своей квартиры, и вечерял у Димыча. Димыч уже ходил с белой тростью, хотя зрение окончательно не потерял. К его великой радости, он все еще мог читать, придвигая книгу к самому носу, и делал это на удивление быстро.

— С твоими мозгами нужно в МГУ учиться, — сказал ему как-то Птиц.

Димыч невесело усмехнулся:

— Но не с моим зрением.

— А вдруг? Ты бы хоть попробовал! — настаивал Птиц, но Димыч только отмахнулся от него:

— Помимо всего прочего — нужного и полезного, — в твоем МГУ в меня будут стараться впихнуть и то, что мне совсем ни к чему. К тому же суть академического образования состоит в том, что одни умные люди советуют другим, какие книги тем следует прочитать-изучить, время от времени цитируя эти труды. А потом проводят проверки с целью отделить лентяев от настоящих учеников. Вот и все. А я и без этих умных людей знаю, что именно мне нужно прочитать. И где это найти. К тому же я делаю это не для дяди-препода, а для себя, поэтому лениться мне вовсе не с руки.

Птиц по просьбе Димыча облазил все доступные библиотеки, таская для друга книги по списку, и художественной литературы среди них было подавляющее меньшинство. Когда в библиотеках нужных книг больше не осталось, Димыч стал заказывать их по почте. Приблизительно раз в месяц — иногда реже, иногда чаще — Птиц получал на свое имя почтовое уведомление, шел на почту, выкупал очередную увесистую бандероль с книгами и тащил домой к Димычу. Он сам вызвался проделывать этот ежемесячный моцион, потому что одна только мысль, что Димыч со своей нелепой тростью пойдет через три оживленные дороги на почту, приводила его в нервную дрожь — в его памяти все еще был ярок тот эпизод с грузовиком и очкастым первоклашкой. Димыч посмеивался над Птицем, ехидно предлагая провожать себя на работу, встречать, а заодно оформить как собственного сына. Птиц огрызался, но продолжал настаивать, чтобы за книгами на почту ходил он. Димыч не возражал.

Время шло, как принято выражаться у плохих писателей, и пустота квартиры Птица однажды перестала быть таковой. Он наконец встретил девушку, которую полюбил по-настоящему. Он разом порвал с прежними подружками, не допуская даже мысли, что ему отныне может понадобиться кто-то кроме нее.

Как и он, она была москвичкой. Через