Искатель, 2012 №1 - Татьяна Косова - Страница 17

проще. Я подарю вам свое бессмертие.

— Как в сериале «Горец»? А другие бессмертные будут пытаться отрубить мне голову?

Я не мог удержаться от смеха. Но мужчина не обиделся. Терпеливо объяснил, словно учитель нерадивому ученику:

— Самый лучший способ дезавуировать просочившуюся информацию — высмеять тех, кто в нее поверил. Или обрядить истину в шутовской наряд фантастики. В сериале «Горец» правдиво только одно: у получивших бессмертие не может быть детей.

Спрашивать, почему, я не стал. Не захотел еще раз показаться туповатым школьником.

— И что вы хотите взамен? Мою душу? Но если я стану бессмертным, вы ее никогда не получите!

То, что он предложит, покажется тебе фантастическим. Верь ему!

— В обмен вы потеряете возможность любить, — не среагировал он на шутку. — Лично мне от вас ничего не нужно, кроме согласия. Хотя кое-что я тоже получу.

Я перестал смеяться. Очень уж серьезно говорил он о несбыточном.

— И что вы приобретете, отдав мне свое бессмертие?

— Способность умереть.

— Забавная сделка! Хотя... в чем-то логичная. А любовь? Кто получит ее?

— Наверное, тот, кто затеял эту дьявольскую игру. Кто он — я не знаю. Зачем ему это нужно — тоже. Но все работает! И душа, заметьте, останется вашей... собственностью.

— Отказаться от радостей секса ради гарантированного бессмертия... — колебался я.

— Любовь и секс — вещи взаимосвязанные, но разные. Ваши сексуальные потребности и возможности сохранятся и даже усилятся, запрета на плотские утехи нет.

— Заманчиво, даже очень. На сумасшедшего вы не похожи. Но и на нормального человека, извините, тоже.

Я постарался улыбкой смягчить жесткость своих слов. Но Эдик отреагировал спокойно, даже равнодушно.

— Я — бессмертный, следовательно, ненормальный. Думаю, и вы сможете стать таким. А не получится — вы ведь ничего не теряете. Все останется, как есть.

— Надо подумать. Монахи безо всяких гарантий отказываются от многих мирских радостей, даже от секса. Правда, они верят. А я... Знаете, в чем причина моих сомнений?

— Да. Вас удивляет неравноценность обмена. Но здесь есть один нюанс. Возможность любить вы утратите не навсегда. Один шанс у вас останется. Но — единственный.

Он перестал бросать на меня косые взгляды, впрочем, как и я на него. В них не было ничего плохого, просто мы оба смотрели на море, на медленно падающее в него солнце. Теперь он повернулся ко мне, я последовал его примеру.

Волосы светлые, стрижка короткая, морщин на лице почти нет. Торс внушительный, без животика. Наверное, занимается каким-то спортом. Интересно, сколько ему лет? Тридцать, сорок, пятьдесят? Про таких говорят: мужчина неопределенного возраста. Дышать начал часто и мелко, чувствуется — для него происходящее сейчас между нами важно.

Очень.

— Я потому и спросил, не влюблены ли вы. Если примете от меня этот дар, то ваша... текущая любовь станет — последней.

На этот раз в его улыбке не было горечи. Я усмехнулся в ответ.

— Другой уже не будет, — продолжил Эдик, — и разлюбить вы тоже не сможете. Именно это произошло с женщиной, которая передала мне свой дар. Она не смогла жить без меня, я теперь не могу жить без моей любимой. Это — расплата за мою прошлую нелюбовь. Подумайте, хорошо подумайте, стоит ли менять любовь на бессмертие.

Не соглашайся сразу. Это может вызвать подозрения.

— Женщина, которую вы не любили, передала вам свой дар? — удивился я. — Не попыталась отомстить, убить соперницу, не возненавидела, в конце концов?

— Могу лишь повторить: вы не знаете, что такое настоящая любовь. Это — когда счастье любимого человека становится важнее собственного. Когда оно становится смыслом жизни. Когда... Впрочем, вы все равно не поймете.

Он швырнул еще один камешек. Волны приняли его с раздражением.

— Любовь должна быть основана на равенстве и свободе, — блеснул я эрудицией. — Если влюбленный теряет себя, свою личность, то это — мазохистская зависимость.

— Вы что, Фромма цитируете? — догадался мужчина. — Он, наверное, никогда по-настоящему не любил. Подгонял все, о чем философствовал, под свои концепции. На самом деле любящие всегда взаимозависимы, привязаны друг к другу, иначе и быть не может. Но при чем здесь мазохизм? Что, все родители, отказывающиеся от собственных удовольствий ради воспитания детей — мазохисты? И ребенок, радостно бросающийся на шею отцу, вернувшемуся с работы, — тоже? А ведь более прочную взаимозависимость найти трудно.

— Ладно, оставим философию, — заподозрил я неладное. — Но если для вас счастье любимой женщины — главное, почему вы предлагаете этот чудесный дар случайному знакомому, а не ей? Значит, есть какой-то подвох?

— Моя любимая... Она уже бессмертна. В этом и трагедия — ей от меня абсолютно ничего не нужно. Единственное, что я могу сделать для ее счастья, — это уйти, тихо и незаметно.

— Ничего не понимаю... У вас же впереди — вечность! Она еще полюбит вас!

— Нет. У нас уже был роман, короткий и бурный. Будь иначе — да, тогда оставалась бы надежда. Но то, что прошло, уже не возвратится. Я же сказал: бессмертный может влюбиться только один раз, последний. Это со мною и произошло — но не с нею! Она... она полюбила другого.

Он поднял было камешек, но не бросил его в воду, а уронил. Обнял колени руками, положил на них голову, закрыл глаза.

Минут пять мы молчали.

Вечерний бриз становился прохладным. Волны с шипением гасли теперь у самых наших ног. Если ветер еще усилится, придется оттащить подстилки подальше.

Я надел тенниску.

Мужчина не шевелился.

Заснул?

— Ну, и жили бы себе! В мире столько всего интересного!

Он поднял голову, посмотрел на меня, как на школьника, не сумевшего взять первую производную от икс в квадрате.

— Вот на этом мы и разошлись. Она молодая совсем, еще первую сотню не разменяла. Ей сейчас интересно все: восточные танцы, педагогика, живопись, альтернативная энергетика... Не понимает, почему я не увлекаюсь новыми идеями, не пытаюсь изменить жизнь, свою и окружающих, к лучшему.

— Почему?

— Потому что все это уже было. Были революции и войны, капитализм сменился социализмом, потом возродился в своем изначальном, джунглевом варианте, но счастливы от перемен всегда были лишь подлецы и властолюбцы. Я перестал верить в перемены к лучшему и вернулся к жизни обычного человека — неплохо фехтовал, метко стрелял, был богат и беден, играл в хоккей и волейбол, поднимался в горы и опускался на дно морское, прыгал с парашютом и летал на планере, жил в Париже и Сингапуре. Мои романы и труды по социологии пылятся на полках библиотек, картины хранятся в запасниках музеев. Можно, конечно, заняться чем-то новым, сноубордингом например, но не думаю, что он