Императорский пион - Лю Ляньцзы - Страница 67

дел, а их нельзя обсуждать. Из-за этого ты все неправильно поняла.

На губах Мэйчжуан появилась грустная улыбка, и она тихонько пробормотала:

– Даже не знаю, что на меня тогда нашло, что я наговорила тебе столько глупостей.

Я крепко сжала ее руку и улыбнулась:

– Сестрица, кому, как не мне, знать, насколько острый у тебя язык и какое доброе сердце.

Она вновь посмотрела на меня, и я увидела в ее глазах чистую и искреннюю любовь. Мы улыбнулись друг другу, и все неприятные воспоминания сразу улетучились.

Мэйчжуан повела меня в спальню, по пути приказав служанкам разжечь и принести угольную жаровню. Когда мы остались наедине, она сказала:

– Теперь фэй Хуа больше не на кого опереться. Ее положение так же шатко, как плавающая по воде ряска. Говорят, что даже сюаньши Цяо побоялась остаться в ее дворце и перебралась в другой, чтобы избежать подозрений.

Я поняла, к чему клонит моя подруга, и негромко ответила:

– Мы не можем в открытую донести на нее. Надо избегать лишнего внимания. К тому же мы никогда не были с ней близки и мало знаем о ее прошлом. – Я замолчала, а потом хитро улыбнулась. – Пора кое-кого использовать.

На следующий день Цао Циньмо отправилась во дворец императрицы, чтобы доложить о том, что фэй Хуа, урожденная Мужун Шилань, подсыпала маниоковую муку в суп из водяных орехов, чтобы отравить принцессу Вэньи и обвинить в этом гуйпинь Вань. После неудачи фэй Хуа приказала Сяо Тану из дворцовой кухни взять вину на себя.

– Если ты все это знала, почему не сказала сразу? – спросила императрица. – Почему ты так долго это скрывала?

– Поначалу я не знала правды, потому что фэй Хуа обманула меня. Я искренне считала, что виновата наложница Вань. Но, когда я услышала, как фэй Хуа приказывает Сяо Тану взять вину на себя, я поняла, что случилось на самом деле. Но мне не повезло, и фэй Хуа меня заметила. Она пригрозила, что, если я кому-то расскажу, она заберет у меня мою дочь и будет растить ее сама.

Цао Циньмо расплакалась, да и у других наложниц на глазах выступили слезы.

– Бедная моя принцесса Вэньи. Несчастная кроха перенесла такие мучения и едва не лишилась жизни, – причитала Цао Циньмо. – У меня душа болела за мою дочку, но я боялась, что ее заберут и я не смогу воспитать ее сама.

Еще тогда, когда принцесса чуть не умерла, у многих возникли подозрения в отношении фэй Хуа, но Сюаньлин, к сожалению, оставил дело без дальнейшего разбирательства.

– Если это правда, то у фэй Хуа поистине черное сердце, – сказала императрица и тяжело вздохнула. – Хотя она и не родная мать принцессы Вэньи, а только шуму[40], но все равно не чужой человек. Как можно быть такой жестокой к невинному ребенку?

– Но Сяо Тана забили палками до смерти, а мертвые не могут быть свидетелями, – беспомощно прошептала наложница Цзин.

Цао Циньмо невозмутимо вытерла слезы и уверенно сказала:

– Фэй Хуа велела двум дворцовым служанкам сказать, что они видели, как наложница Вань проходила мимо моей резиденции в тот вечер, когда отравили принцессу. После этого фэй Дуань доказала, что служанки оклеветали гуйпинь. Очевидно, что у фэй Хуа были дурные намерения. Мне так обидно, что Вэньи, совсем еще малышку, использовали в таких целях.

Императрица взглянула в мою сторону.

– Гуйпинь Вань, это касается и тебя. Не хочешь ничего сказать?

Я поднялась и низко поклонилась, после чего отчетливо произнесла:

– Если вы спрашиваете о том, что произошло в тот день, я могу сказать только одно: со мной поступили несправедливо.

Государыня кивнула и сказала:

– Садись. – Повернувшись к евнуху, она велела: – Пошлите кого-нибудь за фэй Хуа.

Я пристально посмотрела на цзеюй Цао. С отравлением принцессы Вэньи все было ясно. Мы не сможем доказать вину преступницы, но зато посеяли семена сомнений в умах императрицы и остальных наложниц. Все это было затеяно ради того, чтобы последующие события казались более правдоподобными.

Стоило мне сесть, как цзеюй Цао вновь посмотрела на императрицу и сказала:

– Ваше Величество, я хочу признать свою вину. Есть кое-что, о чем я должна была давно рассказать, но не посмела.

Государыня спокойно посмотрела на наложницу Цао и кивнула:

– Говори, не бойся.

Цзеюй сделала вид, что не решается, но потом, низко склонив голову, негромко произнесла:

– Это про смерть пинь Чунь…

Все собравшиеся ошеломленно посмотрели на Цао Циньмо, а гуйпинь Синь встревоженно воскликнула:

– Разве пинь Чунь не утонула?!

Я сидела рядом с ней, поэтому, когда прозвучал ее вопрос, тихонько сказала:

– Насколько мне известно, наложница Чунь очень хорошо плавала.

Обстановка в зале накалялась, но тут прозвучал строгий голос императрицы:

– Цзеюй Цао, говори.

Когда она начала рассказывать, ее голос дрожал, словно бы она боялась на самом деле:

– В тот день пинь Чунь пошла к озеру, чтобы забрать воздушного змея, а я как раз играла с принцессой за каменной горкой неподалеку. Я и подумать не могла, что увижу, как фэй Хуа приказывает своему евнуху Чжоу Нинхаю схватить наложницу Чунь и бросить ее в воду. Бедная девочка пыталась сопротивляться, но вскоре умерла. Затем они сделали так, чтобы все подумали, что пинь Чунь сама вошла в озеро и утонула.

Глаза цзеюй расширились от притворного страха, а в конце своей речи она прикусила носовой платок, не в силах больше вымолвить ни слова.

Фэй Цзин и остальные побледнели так, будто бы сами были свидетелями убийства, а я вцепилась в подлокотники кресла, с трудом сдерживая эмоции. Я не знала, что смерть Чунь-эр была настолько ужасной!

– А что потом? – невозмутимо спросила императрица.

– Потом… – наложница Цао всхлипнула. – Я была в ужасе и хотела поскорее оттуда уйти, но принцесса вдруг расплакалась, и фэй Хуа нас заметила. От страха у меня отказали и руки, и ноги. Фэй Хуа сказала, что если я осмелюсь кому-либо рассказать об увиденном, она убьет и меня, и мою дочку. Меня сковал ужас от того, что она посмела убить кого-то в императорском дворце… С того дня я не могла спокойно спать по ночам, мне постоянно снилось, как умирает наложница Чунь… Я так больше не могу.

У меня в рукаве была спрятана маленькая позолоченная грелка для рук. Горячая, приятно согревающая. Но, несмотря на ее тепло, на моих губах застыла ледяная усмешка. Наглая ложь, произнесенная Цао Циньмо, походила на правду и снимала с нее ответственность за сокрытие злодеяний фэй Хуа. Она прекрасно изображала несчастную мать, запуганную любимой наложницей императора. После