И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова - Страница 61

очереди…

– Что, все так плохо? – нашла в себе силы спокойно спросить Василиса.

– Я не знаю. Это не моя специализация. Но от того, что я случайно сегодня заметила, ни один честный врач не позволит себе отмахнуться, – и добавила стандартную врачебную фразу, которую иначе, как издевательской, назвать нельзя: – Вы только, пожалуйста, заранее не волнуйтесь…

Не волноваться?! К онкологу удалось записаться только на завтра, и к утру полсуток просидевшая в интернете Василиса сама была способна поставить себе вполне грамотный диагноз и назначить адекватное лечение. Диагноз этот назывался – рак молочной железы второй или даже третьей стадии с метастазами в легкие и региональные лимфатические узлы. Лечение предстояло комбинированное: обширная радикальная операция с предшествующей и последующей агрессивной химиотерапией, которая сама по себе способна превратить человека в инвалида навсегда. Нюансы диагноза и лечения установят анализы. Все остальное можно было считать доказанным. Жить оставалось не более трех-четырех лет, и эти годы пройдут в адских муках бесполезного лечения и неминуемо закончатся смертью в таких страданиях, которые даже наркотики опиумного ряда облегчают очень незначительно. Вот и все. А так хорошо начиналось… Наутро она отправилась в кабинет онколога без всякого волнения: волнуются те, у кого впереди неизвестность.

Выбравшись из родного двора, Василиса, как всегда, должна была проехать мимо одной из небольших новостроечных церковок, в последнее время почти обязательно украшающих хоть мало-мальски пристойный жилой квартал, – здания, которое всегда обходила с легким недоумением: неужели в двадцать первом веке еще находятся люди, которые серьезно полагают, что где-то наверху существует некая невидимая канцелярия, ведущая строгий счет их злым и добрым поступкам, – канцелярия, Главного Столоначальника которой необходимо вечно задабривать неведомыми жертвами? Она знала только, что крещена в детстве, хранила крошечный золотой крестик в шкатулке с кольцами и никогда не спорила с теми, кто говорил, что Бог есть: в конце концов, Он мог и оказаться – не таким, конечно, благостным, как на иконах, а другим, не постижимым ни в каком смысле, – и в этом случае ссориться с Ним было бы не полезно… Но размышления обо всем этом всегда были отлагаемы на далекое «потом» – когда время наступит задуматься.

Церковь как раз отпирала простым ключом старушка в длинном сером пальто и старомодной вязаной шапочке. «Зайду поставлю свечку, мало ли что…», – вдруг малодушно решила Василиса и, удачно припарковавшись неподалеку, поднялась на крыльцо вслед за старушкой, которая, испуганно оглянувшись, оказалась молодой женщиной – ее ровесницей, выразившей желание немедленно, даже не раздеваясь, продать захожанке любую свечу.

– Куда тут за здравие ставить? – спросила, озираясь в полутьме, Василиса.

– Да куда хотите, – пожала плечами девушка-старушка, перебравшаяся за маленький прилавок. – Только вон к тому кресту – о упокоении, а ко всему остальному – о здравии… – и, небрежно мотнув головой в сторону ближайшей иконы Божьей Матери, она вдруг произнесла эпохальную, все вокруг перевернувшую фразу: – Вот, например, «Всецарица», ей от рака молятся, – и деловито полезла за чем-то под свой экзотический прилавочек…

Очень строгая Мать восседала на троне с Младенцем на левой руке, а по обе стороны от Нее, как неумолимая стража, возвышались два ангела, в ликах которых не наблюдалось никакой снисходительности к людским слабостям, ибо сами ангелы их не имели; они распростерли в жестах суровой защиты свои золотые крылья – один над Божественным Ребенком, другой – над в пурпур одетой Девой. Дрожащей рукой Василиса кое-как укрепила свечу. Лампада еще не горела, и огня было негде добыть – помогла свечница, подбежавшая с прозаической зажигалкой, – после чего сразу заметалась между иконами, и везде по-новогоднему затеплились зеленые, синие и красные лампады…

Василиса уже определенно чувствовала неудобный твердый комок под мышкой, почти ощущала бурный рост злокачественных клеток в идеальной полусфере груди, которой никогда не кормить младенца… Она посмотрела на Богородицу и прошептала:

– Сделай так, чтобы это оказалось не то… Сделай – и тогда я поверю, что Ты – Мать Бога, Который пришел принести Любовь, а не страдания… Видишь ли, если бы я уже точно знала свой диагноз, – то получилось бы, что я прошу о чуде… Но я не знаю, только подозреваю, могу и ошибаться – но Ты-то знаешь и можешь все… О чуде я бы не просила – я его недостойна. И никто не достоин. Поэтому, раз там, может, и не рак, – то пусть так и окажется… Пожалуйста. Я знаю, что за это должна что-то пообещать и сдержать слово – так, наверное, будет правильно… Ну, что ж, я обещаю: если эта шишка – какое-нибудь фуфло, то я буду ходить в церковь, исповедоваться, причащаться и молиться, как сумею. Правда, серое пальто и вязаную шапку я не надену ни за какие блага – но ведь и без этого можно как-нибудь обойтись?

Ее свеча ровно и высоко горела, не кренясь, не сгибаясь, не роняя уродливых капель, застывающих наростами. С минуту просто посмотрев на огонь, Василиса повернулась и быстро вышла, устыдившись в душе своего слабоволия. Надо было поторопиться – где-то уже заседал жестокий Синедрион – чтобы успеть вовремя вывести ее на личную Дорогу Скорби…

К обеду она была уже дома. Без рака. С простой и понятной мастопатией, симметрично вспухшими от инфекции лимфоузлами с обеих сторон и бронхитом, от испуга почти прошедшим самопроизвольно. Но клятва была дана, а клятвы полагается держать… Не было никакого оглушительного духовного переворота, ненасытного пира вернувшейся заблудшей дочери в доме распростершего всепрощающие объятия Отца – ничего из светлого периода «новоначальности», часто с умилением вспоминаемого многими воцерковленными, чей пир давно закончился, и началась ежедневная изнурительная работа на Отцовском поле. Шаг за шагом, почти безболезненно, без жадного любопытства – теплохладно, по обязанности, понуро возвращалась заблудшая овца за высокую стену загона, где, толкаясь среди других таких же безмозглых овец, поначалу ощущала себя овцой особой, более свободной, имеющий возможность в любой момент легко перепрыгнуть через изгородь и умчаться навстречу волкам. Все просто: у Василисы-то были ощутимые, избавляющие от всеобщей униженности деньги, а окружали ее, вполне очевидно, люди, вплотную подступившие к черте нищеты, что явствовало из рыночной одежды, клеенчатых сумок и туфель абсолютно всех прихожанок бедного, почти захолустного прихода.