Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова - Страница 53

настороженно отнеслись к моему появлению в городе, восприняв как потенциального конкурента. Хотя дальнейшее показало, что нам было нечего делить.

Ещё один наш новый знакомый, симпатичный молодой человек столичной наружности, по имени Сергей, заслуживает отдельного рассказа. Сын Героя Советского союза, бывшего разведчика, на тот момент, директора гостиницы «Москва», он с отличием окончил в том году архитектурный факультет престижного (преподавал Дейнека, окончил поэт Андрей Вознесенский) Московского Архитектурного института (МАРХИ), и вместо предложенной ему (не без участия всемогущего папочки) в качестве начала карьеры должности архитектора посольства СССР в далекой Бразилии, к ужасу родителей, выбрал не менее далекий таежный и захолустный Усть-Илимск… Что повлияло на его выбор, я так и не понял, возможно, не лучшие отношения с родителями или желание доказать самому себе, что можно начать с нуля, а, может, непростые отношения со своей девушкой, кстати, правнучкой знаменитого поэта Серебряного века Валерия Брюсова. Со всем решительным максимализмом юности он отринул все резоны и в итоге оказался в компании своих сверстников и коллег-архитекторов, посетивших меня в тот памятный майский вечер… И тут не могу не вспомнить нашу первую гостью, очаровательную учительницу Свету. В один из дней у нас в номере она, случайно забежав к нам, встретилась с Сергеем и… На наших глазах вспыхнуло, суля бурное и непредсказуемое продолжение, то, что можно назвать ослеплением любовью, – пылкое и неуправляемое, но вполне разделённое чувство, которое иногда называют страстью, иногда любовью, а, может, оно и было ею…

Незаметно мелькали дни… Нас поселили в одном из общежитий со сравнительно сносными условиями. Это дало мне возможность наблюдать быт и нравы строителей коммунизма. По правде говоря, это было нелегкое зрелище… Мат, пьяные голоса, красноречивый женский смех, пустые бутылки и неприятный запах мужских тел сопровождали наше пребывание в этом месте, но приходилось терпеть. Я увлёкся рисованием, много, иногда до боли в ногах, ходил по гористым улицам строящегося города строителей гидростанции, не раз обошёл всю плотину, спускался в котлованы – словом, появлялся всюду, где мог найти интересный сюжет или яркие типажи. Кроме того, меня напрягало жгучее желание многое узнать и, по возможности, успеть запечатлеть увиденное на бумаге. Забегая вперёд, скажу, что я привёз из этой поездки большой цикл рисунков и акварелей, который потом не раз выставлялся на разных выставках нашего Ленинградского Союза художников, а иногда и на всесоюзных выставках. Вообще говоря, тема труда была центральной на выставках всех уровней в то время действительно великих свершений. Сейчас, придя на выставку, вы не увидите человека труда, вы обнаружите все, что угодно: мелкотравчатые переживания по пустякам, нехитрую эротоманию в рисунках, умиляющую пейзажную лирику, патоку умелых пастелей, лихую абстракцию всех уровней искажения – все эти бесконечные анемичные «цветочки-мотылечки», как выразился один наш заслуженный художник-ветеран, бывший нашим наставником в ту далёкую советскую пору. Художникам захотелось перемудрить самих себя, исказив жизнь до ужасающей неузнаваемости. Улетучилась романтика труда, а вместе с ней и её носитель – человек труда, думающий не о деньгах, а о более высоких целях. Сейчас, когда мир превратился в огромный торговый дом, труд, некогда вдохновлённый великой целью, превратился в род торговли… Это печально. Я, например, горжусь тем, что у меня остались многие десятки изображений людей конкретного нелегкого труда, который в своё время создал основу того, на чем зиждется сегодняшняя воровская «демократия». Между прочим, именно в Усть-Илимске, я научился ценить грязный, потный, внешне некрасивый, жертвенный, но, в основе своей, благородный человеческий труд – труд, как непреходящую неисчезаемую ценность, как любовь, как веру. Да и на собственную оформительскую работу я стал смотреть под другим углом зрения, а не только как на средство лихого заработка… Да, да, именно тогда во мне щелкнуло нечто, и я совсем по-другому стал воспринимать свой специфический труд художника-оформителя, не уступающий по трудоёмкости и напряжению никакому другому.

Нас по-прежнему посещали наши новые друзья-коллеги. Сергей был не на шутку увлечён красавицей Светкой, не раз их видели целующимися по подъездам. Однажды, поздно вечером, когда мы все вместе отмечали какое-то событие, собравшись в нашей небольшой общежитской комнате, кто-то позвал Светку выйти и сообщил ей неприятную, если не ужасную новость. Она вбежала к нам в комнату вся в слезах… Мы были смущены, не зная, как успокоить её, наше веселье сразу потухло, как костёр от ведра воды. Сбивчиво, содрогаясь от рыданий, она сообщила нам, что в Тайшете покончил с собой её бывший тесть, начальник Тайшетлага. Закрывшись дома в туалете, он повесился… Её бывший муж, сын начальника, возможно, выполняя последнюю волю покойного, приехал за ней на «Волге» за триста километров из Тайшета в Усть-Илимск, чтобы увезти Светку на похороны отца, который очень любил свою бывшую невестку и, вероятно, сильно переживал развод сына… С трудом успокоившись, она попрощалась с нами и ушла с бывшим в непроглядную августовскую ночь… Надо было видеть белого, как мел, Сергея…

Позднее мы узнали страшную тайну Светкиной судьбы. Она родилась в Тайшетлаге, где отбывали срок её родители, латыши, попавшие в него после войны, возможно, за какую-то связь с фашистами. Там же, уже на поселении, она выросла и превратилась в настоящую красавицу, белокурую голубоглазую Лорелею… Там в неё и влюбился сын начальника лагеря. Они поженились, и какое-то время спустя Светка уехала учиться в Иркутск, где закончила иняз местного пединститута. Что-то не срослось у них с мужем, они расстались. Она уехала по распределению в Усть-Илимск преподавателем английского, где мы вскоре и познакомились с ней… Вот такая подлинная человеческая история – драма, финал которой произошёл на наших глазах. Не знаю, как сложилась в дальнейшем её судьба, получилось ли у них с Сергеем, но все это надолго осталось в моей памяти, слишком близко к сердцу я принял Светкину судьбу, может, потому, что я ранее крепко полюбил Латвию, где мы провели много времени на практике, а может, потому, что нечто подобное ждало меня уже очень скоро… Образ прекрасной женщины с искалеченной судьбой, рано выпившей горькую чашу незаслуженной боли и разочарования, потом долгие годы преследовал и терзал меня, пока, наконец, не разрешился во многих моих работах, где вы непременно увидите искаженное плачем лицо молодой женщины. Это память, это боль, это то, что всасывает в себя бедное человеческое сердце, чтобы болеть и спасаться этой незатухающей чужой болью.

Не могу не рассказать ещё об одной памятной для меня встрече, в калейдоскопе многочисленных и разнообразных встреч и контактов, имевших место в то наше первое лето в Усть-Илимске.