Холодная вечность - Ирина Малаховская-Пен - Страница 30

что делать вам… Ты же понимаешь, что тут нет рецептов.

– А что Марк?

– А что Марк? Марк будет думать. Что-то решать. Но Фёдора уже не вернуть, пойми. Мне ужасно жаль. Очень жаль. Я тоже горюю. И по Федьке, и по отцу. Но что было, то было.

– Я тебя спрашиваю, Захар, – Вася поднялся на ноги, – что это такое было? Как такое вообще может быть?

Да. Ситуация не была томной. Взрослый мужик, убитый горем. Прошедший войну, и не постаревший с тех пор ни на день. Если бы он захотел, он мог бы сломать мне шею. Я вряд ли стал бы защищаться. Он винил меня. Нас. Я говорил слова, которые казались мне правильными, но сам тоже чувствовал эту вину. Свою вину. Вину отца. Сони. Марка. Или всех нас вместе взятых.

Поговорив с Васей и убедив его ничего пока не предпринимать, я пошёл к Сониному дому. Деревня будто вымерла, ни одной души вокруг. Все позакрывали ставни, ворота и калитки. Немудрено. Соня с Марком сидели на кухне, как два незнакомых друг с другом человека, пили чай и смотрели в разные стороны. Он в стену, она в окно. Я знал, чего хочу от Сони. Но не знал, какой будет её реакция. Их реакция. Я мог только догадываться, чего хотят эти жадные до халявной молодости люди. А в моей голове уже настойчиво стучало слово «свобода». Я чувствовал, что она рядом. Отца я потерял месяц назад, просто узнал об этом только вчера. Только вчера… а как будто прошёл год.

– Соня, обрати заклинание.

– Что? – ведьма подняла на меня глаза, полные удивления.

– Обрати заклинание. Ты же можешь. Верни всё, как было.

– Ты что, забыл, как тут всё было? Что тут творилось? Мы тут не сможем жить! Марк, скажи ему.

– Захар, погоди. Надо всё это обдумать. Не горячись.

– Вы слепые. Вцепились в эту вашу молодость. А она ведь даже не настоящая. Наколдованная. И то случайно. Побочный эффект! Вы все тут подохнете и сожрете друг друга. Обрати заклинание, Соня, и мы уедем отсюда. Все вместе уедем.

– Захар, у тебя горе. Успокойся. Это была случайность. Мы что-нибудь придумаем. Обратное заклинание – это не выход, как ты не можешь понять!?

– Я понял.

– Правда?

– Правда. Я уезжаю. Один. Навсегда».

Костя сидел совершенно пришибленный. Он сам приехал сюда, сам просил рассказать эту историю. Уговаривать и умолять не пришлось, дед Захар созрел к его визиту. Соболеву в этом крупно повезло. Или не повезло? Что ему со всем этим делать? С такой информацией? Господи, помоги мне. Нет, что делать технически – понятно. Но надо ли? Стоит ли вообще так рисковать? Или самое правильное завтра утром сесть в машину, нажать на газ и дунуть прямым ходом до Красноярска. Отдать пса Пете. Поблагодарить. И прощай. Прощай, Петя, прощай Захар, брат его, прощай Позднее и весь прекрасный Красноярский край. Чёрт! Соболев вдруг вспомнил про лошадь. Дурацкая лошадь одна. И что ему эта лошадь? Пусть Пётр едет и пристраивает её. Беда в том, что одновременно с Моникой Соболеву вспомнилась Надя. Ну, всё вот это: губы, глаза, волосы. Почему ему так хочется увидеть Надю? Он напился? Или он испугался. Так сильно испугался, что хочется залезть бабе под юбку. Не в ТОМ смысле залезть, а залезть и спрятаться там. Соболев снова произвёл нужные манипуляции с телефоном: диктофон выключил, с авиа-режима снял. Можете звонить. Хоть все сразу. Это поможет отвлечься. Это позволит не думать. Но никто не звонил, и смс не приходили. Тишина.

– Ну, чего ты сынок пригорюнился? – участливо поинтересовался Захар.

– Я? Да нет. Нормально всё. – Соболев поворочался на стуле, устраиваясь поудобнее. Оказывается, он слушал Захара замерев в одной позе, так что затекли все мышцы. – Я вам благодарен за такую откровенность. Очень. Но у меня возник вопрос.

– Спрашивай.

– Почему вы боялись? Ещё два года назад боялись. Морозов к вам приезжал, вы его с обрезом встречали, обыскивали.

– Костя, милый, ты меня слушал сейчас?

– Ну-у, конечно. А что?

– Я убил своего родного отца, который перед этим загрыз моего друга. Ты правда думаешь, что такие вещи проходят бесследно? Я был напуган.

– Тридцать лет?

– Больше. Почти тридцать пять.

– Но чего вы боялись? Что кто-то придет за вами?

– Не знаю, чего именно. Я нормально спать начал только в конце девяностых. И то с ружьём в обнимку.

– Да. Ничего себе. Но почему вы тогда просто не уехали подальше отсюда?

– Не знаю… я был знаком с главой местной администрации. Он помог мне выправить документы. И я оформил пенсию. Стал жить-поживать. Мне много не надо. А уехал бы подальше – потребовалось бы больше. И денег, и сил, и вообще…

– Документы… с вашей датой рождения?

– Ну, конечно! А то как бы я пенсию получил? Он мне и стаж какой-то нарисовал.

– И вы жили тут. Практически не выходя из дома. Отгородившись от всех забором. С собакой и обрезом. Так?

– Ну, поначалу мне приходилось ходить в магазины. Потом вот доставка появилась. А собак у меня было несколько. Три. Вот, последняя как умерла, Ася, так и всё. – Захар помолчал. – Даже если я проживу ещё двадцать лет, я больше не выдержу хоронить друзей. Она мне как родная была. Девочка моя. С ней-то и умер мой страх. Я, когда Асеньку закапывал, решил: пора мне и о душе подумать. Хватит за задницу свою трястись. Сдохну – туда мне и дорога. Достаточно я пожил. Не всем так везет.

– Да. Вы меня, конечно, просто убили своим рассказом. Раздавили.

– Ишь ты, нежный какой. Ты же всё это и так знал.

– Я знал в теории. Я… я верить не хотел. Я хочу… хотел своими глазами…

– Я бы не советовал.

– Почему-то, я вам верю. Не знаю, что я буду делать дальше, и как поступлю с этой информацией. Но я поверил.

– Страшно?

– Не знаю, что сказать. Мне и было не по себе. Изменилось ли что-то? Пожалуй, нет. Я впечатлен. Сверх всякой меры. Но страшнее мне не стало. У меня есть вопрос, – Соболев достал свой блокнотик, – в каком доме живут родители Фёдора?

– Жили в восьмом. А сейчас я не знаю.

– Фамилия у них есть?

– Мы обходились без фамилий. Использовали только имена. Но когда Василий к нам прибился, фамилия его была Рязанцев. Я немного общаюсь с местными службами по необходимости, то тут, то там. Посплетничать любят все. Знаю, что после перестройки жители Позднего получили паспорта.