Хирург из будущего - Федор Серегин - Страница 2
2
Я потрогал лицо и оно было чужим. Кожа другая, нос длиннее. Под пальцами кололись усы, явно не бритые несколько дней.
Я что, умер? Или это всё кома, и мой мозг за секунду до остановки прокручивает какой-то сюрреалистичный сценарий агонии?
Снова грохнуло — но уже совсем близко, где-то над головой. Корабль дёрнулся сильнее прежнего, и я едва устоял. В коридоре что-то покатилось, кто-то завопил: «Пожар в кормовом!»
Я приоткрыл дверь. В коридоре стоял дым и темнота, только из открытого люка падал тусклый свет. Пробежал босой матрос в тельняшке на голое тело, с ведром в руках, за ним ещё один. Пол мокрый, липкий.
— Вашбродь! — дверь распахнулась пинком, и на пороге возник матрос. Лицо чёрное от гари, на лбу кровь, размазанная рукавом. Глаза белые, выпученные от страха. — Сделайте же что-нибудь! Помирает!
Он тащил за собой раненого. Тот ввалился в каюту боком, повис на матросе. Рукав у него был разорван в клочья, и под лохмотьями я увидел руку. Вернее, то, что от неё осталось. Кровавое месиво, из которого торчали белые осколки кости. Дистальный отдел лучевой, кровь хлестала толчками: яркая, алая. Артерия.
Внутри вдруг что-то щелкнуло.
Дальше тело все сделало само. Я рванулся к сундуку, сдернул ремни, откинул крышку. Внутри лежал хирургический набор — допотопный, но до боли знакомый. Скальпели с деревянными ручками, пинцеты, зажимы, иглы, моток шёлка и моток кетгута. Пальцы сами нащупали резиновый жгут Эсмарха.
— Держи его! — крикнул я матросу.
Руки работали чётко. Наложил жгут на плечо на границу верхней и средней трети, три тугих витка — кровь сразу перестала хлестать. Раненый застонал, дёрнулся и обмяк. Болевой шок. Сознание ушло, и это было к лучшему.
Я смотрел на свои руки. Чужие, молодые, целые. Пальцы сжимали жгут и ничуть не дрожали.
Я снова мог работать. Черт подери, я снова мог резать и шить!
— Вашбродь… а вы… это… как же так? — матрос испуганно крестился, глядя на меня.
Видимо, я невольно улыбался.
— Молчи, потом всё. — Я вытер руки о штаны. — Что у нас с кораблём?
— Попадание в корму, вашбродь. Руль заклинило. Кренимся на правый борт. Командира ранило.
Командир. В голове что-то смутно промелькнуло — не моё воспоминание, а будто отголосок чужой памяти. Дурново. Лейтенант Дурново. Откуда я это знаю?
Дед. Я вдруг вспомнил его: совсем старого, с тростью, сидит на кухне в хрущевке и рассказывает, как его отец воевал. «Цусима это мясорубка, Сёма. Кого там только не положили…» Голос у деда был звонкий, а глаза мутные. Он очень любил рассказывать о своем отце, которого я не застал живым.
Стоп, Цусима?
— Веди! — скомандовал я.
Мы побежали. Качка, дым, крики. Переборки дрожали, где-то наверху ухали орудия. На палубе матросы тащили раненых. Орали: «Пожар! Пожар в кормовом кубрике!» Один из матросов плакал, забившись в угол, какой-то совсем молодой парень. Пахло палёным мясом.
К горлу подкатила тошнота, но я сглотнул. Не сейчас. Сейчас работа.
Если выживу, потом проблююсь.
Каюта командира оказалась чуть больше моей. Дурново лежал на койке — молодой офицер с перекошенным от боли лицом, лет двадцати пяти. Светлые волосы слиплись от пота. Вся правая штанина насквозь промокла от крови, и лужа на полу росла и разливалась в такт качке.
— Ты… — он скосил на меня мутные глаза. — Врач… Туманов, кажется?
Туманов.
Внутри всё сжалось. Это же моя фамилия. Не может быть.
Я сдёрнул с него остатки штанины. Рана в верхней трети бедра. Осколок снаряда прошёл касательно, но глубоко: разорвал портняжную мышцу и перебил бедренную артерию. Кровь тёмная, почти вишнёвая, течёт толчками, но уже не так сильно, как могла бы: организм теряет давление, пульс слабеет. Он умирает.
Затянул жгут на бедро высоко, в паху. Кровь не остановилась. Артерия повреждена выше в тазу, там где жгут не наложишь.
— Держите его, — бросил я матросам.
Двое навалились. Третий стоял в дверях и крестился. Дурново закричал. Я нащупал точку пульсации в паховой складке и прижал пальцем. Кровь остановилась.
Надо оперировать здесь и сейчас.
Карболка. В моём времени я бы вымыл рану тёплым физраствором, но тут только она. Я стиснул зубы и плеснул разбавленным фенолом на края разорванной мышцы. Ничего, выживет, а шрамы не главное. Инструменты бы прокипятить, да нет времени. Протёр спиртом из другой склянки.
Скальпель лёг в руку как родной. И пусть рука не моя, но навык и память мои. Разрез по ходу сосуда — вдоль, в проекции бедренной артерии. Кожа разошлась. Лезвие углубилось в подкожную клетчатку. Кровь заливала всё поле, я работал вслепую. Анатомия одна и та же, что в 190… а какой год интересно? Что в 2026-м. Вот она, артерия — разорванный конец, обрывок, из которого толчками выплёскивалась кровь. Я взял кровоостанавливающий пинцет Пеана, спасибо хоть это не изменилось за сто лет и перехватил культю.
Тишина.
Кровь остановилась. Дурново дышал часто, прерывисто. Матросы замерли. Качка на секунду утихла, словно море решило подыграть мне. Дальше лигирование. В сундуке взял моток шёлка. Я оторвал кусок, продел в иглу, прошил артерию у основания. Завязал узел и снял зажим.
Артерия держала.
Теперь рана. Иссечение размозжённой мышцы ещё четыре движения скальпелем. Убрал нежизнеспособные ткани. Промыл карболовой. Послойный шов: мышцы, фасция, кожа. Кетгут на мышцы, шёлк на кожу. Руки работали, а я вдруг поймал себя на мысли, что снова улыбаюсь.
Я только что спас человека. Я снова оперировал. Я снова хирург.
— Жить будешь, — сказал я, закончив и вытирая руки о какую-то тряпку.
Дурново попытался что-то ответить, но провалился в сон. Я вышел в коридор, прислонился спиной к переборке и сполз на корточки. Ноги дрожали, руки были в крови по локоть.
Где я?
Ответ всплыл сам собой, будто я всегда это знал. Корабль назывался «Бравый». Командир — лейтенант Дурново. Где-то рядом японцы. 1905-й. Цусимское сражение. Я читал про этот бой, изучал, даже видел старые мутные фотографии у деда. На одной из них молодой мужчина в форме флотского врача. Подпись на обороте: «С. С. Тумановъ. Портъ-Артуръ, 1904 г.»
Прадед.
Я полез в нагрудный карман кителя. Там лежали мятые бумаги. Развернул. Витиеватый почерк с ятями
- Предыдущая
- 2 / 78
- Следующая