Харбинская «кувалда» - Максим Витальевич Войлошников - Страница 3
3
В тот же час перенесемся мысленно на Лубянку, во внутренний тюремный корпус, выстроенный при советской власти для размещения самых отъявленных врагов. Заглянув глазами бойца внутренней службы через волчок в стальной двери камеры смертников Лубянской тюрьмы, мы видим удивительного заключенного. Возрастом около сорока лет, огромного роста, с громадными руками – каждый кулак как кочан капусты, спутанные светлые волосы отросли до плеч, борода до груди. Лицо как с медали – лицо матерого хищника, волевое, состоящее из углов. Он знает, что людей здесь расстреливают каждый день! Но ни малейшего беспокойства за свою судьбу нет в его ярко-синих славянских глазах. Кто он? Почему такой опасный человек еще жив?
Но чу! Это песня?
Да, заключенный поет старую партизанскую песню времен Дальневосточной республики:
…И шли мы той деревней,
Где был кровавый бой,
Там чехов было много
И кровь лилась рекой.
Но речка неглубока,
Ее мы перейдем,
Ипонцев там немного,
И всех их перебьем…
…Прошло еще два года. На улице уже зима 1942-го. И опять Москва, и снова Лубянка. На этот раз кабинет генерального комиссара госбезопасности, члена Государственного Комитета Обороны Лаврентия Берии. В этот кабинет четверо автоматчиков конвоя НКВД вводят звенящего кандалами заключенного – сорока лет, косая сажень в плечах, светлые волосы, звериный взгляд исподлобья. Это тот самый человек, которого мы уже видели в камере смертников. Только теперь его побрили и постригли.
Справка: товарищ Иван, русский, родился в карельской деревне, с молоком матери впитал ненависть к эксплуататорам-финнам. Герой Гражданской войны.
Все это Берия прочитал и поднял пронзительные глаза в круглых очках на арестанта.
– Здравствуй, Иван. Знаешь, какое нынче число?
– Епинацатое.
– Почти угадал. В твоем склепе забрезжил лучик надежды, ты понадобился Родине!
– И ты не болей, Лаврентий! И почто я ей понадобился?
– Из людей, которые звали меня Лаврентий, остались только жена и Он! – Берия поднял палец к потолку.
– Господь тебя по имени зовет? Часто с ним беседуешь? – ухмыльнулся Иван.
– Я имею в виду товарища Сталина. А другие, кто держал меня запанибрата, уже там, – Берия ткнул пальцем в пол.
– В подвале у тебя?
– Ниже бери – в земле.
– Понял, исправлюсь, товарищ генеральный комиссар. Или могила исправит. А я тогда почему живой?
– Таких придурков, как ты, Иван, больше не осталось! Все уже героически погибли в боях с немецко-фашистскими захватчиками! И Родина хочет дать тебе особое задание…
–И это задание нельзя дать ни товарищу Судоплатову, ни товарищу Шпигельгласу[5], ни товарищу Ковпаку?
– Майор Судоплатов здесь нужен, важные задания выполняет, он руководитель нашего специального отдела… Шпигельглас доверия не оправдал, его в прошлом году в расход пустили… А Ковпак у нас на Украине партизанским движением командует, уже целую бригаду по лесам набрал…
– Точно, товарищ Чапаев про него говорил – его только в лес пустить, он там полный порядок наведет, чисто леший… А вот товарищу Старинову нельзя это задание поручить?
– Нет, он узкий специалист – взрывник, инженер, тонкостей разведдела не знает.
– А почему я? Я ведь тоже не ас шпионажа…
– Хватит рассуждать, а то обратно отправлю. Хотя сам же лично и доложил товарищу Верховному, что твоя кандидатура для данного дела наилучшая… Имей благодарность!
– Товарищ Верховный, говорят, выразился, что благодарность присуща собачкам, а не революционерам. Кстати, мне бы еще сигаретку выкурить, товарищ генеральный комиссар! Курево в дороге кончилось, конвойные, жмоты, не дают.
– Не дают, потому что нет. Все для фронта, все для победы отдаем. Но у меня есть. – Он кидает Ивану пачку сигарет и спички. Иван чиркает спичкой, прикуривает сигарету и затягивается с видимым наслаждением.
– А сигареты-то неплохие! – замечает он. – Не наши, видать, написано-то по-английски. Своих-то, что, уже нет, весь табак на Украине фрицы скурили? – Берия досадливо морщится.
– Вот, Иван, какое задание хочет дать тебе Родина: пока мы сдерживаем немцев и скоро их погоним обратно, на Дальнем Востоке американцы бьются насмерть с японцами. Изнемогают они и обратились к нам за помощью: открыть второй фронт на Тихом океане. Войск мы послать туда не можем. Войска нам против фашистов нужны. И с японцами пока ссориться не хотим, даже стратегическое сырье им возим. Но тем не менее когда-то надо начинать; и лучше, если мы победим японцев прежде американцев. Поэтому решили отправить в Японию тебя со спецгруппой.
– А что мне за это будет?
– Наш самый справедливый в мире советский трибунал простит тебя и снимет с тебя судимость. Вернут награды, звание.
– Нет у меня званиев. И наград. А персональную квартиру в Москве мне дадут?
– Ты вернись с победой, и все у тебя будет.
– А что за группа?
– А ты сам ее и наберешь, из зэков-смертников с опытом. Чтобы им терять нечего было, да и тебе не жалко было терять боевых товарищей. Людям твоим, если проявят себя, приговоры отменят и Родина их примет как добросовестных граждан. Ну?
– Хорошо, я согласен.
– Зуб даешь?
– Даю.
– Ну хорошо. Раскуйте его, – обратился Берия к конвойным автоматчикам, оставшимся у двери. Те поспешно исполнили приказ.
– Да, проблемка еще имеется, – добавил он, словно о чем-то малозначащем, – нет у нас для тебя переводчика с японского языка. Так что попробуй сам отыскать по тюрьмам.
– Да вам же целая куча офицеров-восточников от Колчака досталась! И как оказалось впоследствии, работала большая часть их не на Колчака, а на Чека!
– Ты-то откуда про это знаешь?
–От Василия Ощепкова, одного из них, который у вас в двадцатых резидентом в Ипонии сидел, пока его собственное пролетарское начальство перед кемпентаем[6] не «спалило».
– Это изобретатель самбо, что ли? Так ведь нет уже Василия…
– Знаю, потому и называю источник.
– Да, ведь мерзавец Ежов почти всех восточников под расстрел подвел, как шпионов-харбинцев. Кто остался – на вес золота, буквально некому переписку японского посольства читать! Так что сам ищи, дела зэков тебе дадим – может, ежовские кадры недоглядели и уцелел кто.
Глава 4
Иван
Незадолго до этого, в том же кабинете.
– А какая фамилия у него? – замечает Берия, заслушивая материал из личного дела, которое читает его референт по кадрам НКВД.
– Фамилия у него старорежимная и даже неприличная для советского человека.
– Романов, что ли?
– Нет, буквально. По сообщенным им самим сведениям, фамилия его восходит ко временам Петра Первого. В то время молодой царь-реформатор
- Предыдущая
- 3 / 59
- Следующая