Харам - Алан Кранк - Страница 52

повсюду таскала его с собой.

— Все началось снова, — повторил Хазрет.

Как и любой другой старик, он часто повторялся.

— Я приеду в аул во вторник, а потом в пятницу, — предупредил Левкоев. — На выходных выключу телефон.

Старик его понял. Пусть сами разбираются. Если у них получилось в прошлый раз, получится и в этот. Левкоев мысленно сравнил два эпизода и обнаружил в них много общего. На деле же таких эпизодов в жизни аула было намного больше, чем два.

* * *

— А откуда он узнает? Ты же ему не расскажешь. И я тоже, — сказал Билял. — Он даже не знает, с кем ты ушел.

Сопротивление потеряло смысл: десять минут назад они вышли из аула и теперь шли по узкой лесной тропе. Но Джамбулат продолжал потихоньку канючить. На самом деле он боялся вовсе не деда.

— А мне еще орехи собирать.

— Тридцать шесть?

— Ты что, подслушивал?

— Отец говорил, что сегодня сход. Опять Хохотуна ловить будут.

С одной стороны, было хорошо, что они разговаривали на ходу: время от времени ветки смыкались за спиной Биляла, и он исчезал из виду. С другой, разговор часто заходил о неприятных вещах, о которых лучше говорить за столом под орехом, рядом с бабушкиным домом.

Каждое лето, а их было в его жизни одиннадцать, Джамбулат проводил в ауле у деда с бабкой. Здесь было здорово. Не так, как в городе, где он жил. Лес, река (хоть к ней ходить и запрещалось), коровы, собаки, разные странности вроде родного языка, на котором сам он говорил с большим трудом, обязательный намаз. Но самым главным (Джамбулат пока не смог бы этого никому объяснить, потому что и сам плохо понимал, что именно он чувствует) было ощущение глубокой и неразрывной связи с этими людьми и этой землей.

С Билялом он стал дружить в позапрошлом году, после того как из-за мяча поссорился с Рахметом. Билял был на два года старше, на голову выше и уже четыре раза пробовал курить.

— Эта тварь опять вырвалась. Бегает по лесу и ищет, кого бы сожрать. И ничего ее не берет: ни огонь, ни нож. В прошлый раз сожгли, а она опять явилась. Отец говорит, что особенно ей нравятся кишки. Бу-у-у-у! — Билял резко обернулся и взмахнул руками кверху, как медведь.

Джамбулат отпрянул назад и чуть не упал на спину. Билял рассмеялся. Джамбулат почувствовал, как раскраснелись щеки: нет ничего хуже для джигита, чем трусость.

— Да ладно, не очкуй. Ты ж со мной. Без обид.

Деревья закончились, и они вышли из зарослей, как из тоннеля на берег моря. Здесь тоже была вода и огромное головокружительное пространство. Зелень деревьев и прохлада реки. Очарование затмило собой все, что Джамбулат чувствовал и о чем думал до этого.

— Круто, да? — товарищ обвел рукой круг, — А дольмены еще круче. Сейчас увидишь. Я когда в первый раз туда пришел, офигел просто. Даже не верится, что так вообще бывает.

Джамбулат очарованно оглядывался по сторонам, сделал еще несколько шагов и вдруг врезался в спину Билялу. Впереди перед Билялом на тропе стояла женщина с всклокоченными волосами, в грязной майке и рваных джинсах. Женщина, которой не должно было здесь быть.

— Здравствуйте, мальчики. — Она улыбнулась, и в ее ярких карих глазах засверкали отраженные от воды лучи солнца. — А что мы здесь делаем?

От нее до ребят было не больше семи шагов.

— Гуляем, — ответил Билял, обернулся и посмотрел на товарища.

Страх в его глазах испугал Джамбулата намного сильней, чем женщина, и он подумал про Хохотуна. Он слышал эту историю. И она лучше всего объясняла странную встречу.

— А разве взрослые не говорили вам, что здесь нельзя гулять? Ты же, Билял Енаев, правильно? А этого мальчика, — она кивнула на Джамбулата, — я, кажется, раньше не встречала. Почему ты не слушаешься родителей, Билял?

Она сделала шаг навстречу. Маленький, почти незаметный. Потом еще один. Билял как зачарованный смотрел на солнечных зайчиков в почти светящихся желтых глазах и, кажется, ничего больше не замечал.

— Я не знаю, — рассеянно ответил он. — Мы просто гуляли… Гуляли и случайно вышли сюда. Сам не знаю, как это получилось.

— А я знаю, — она сделала еще один шаг, и Джамбулат сжался, приготовившись бежать. — Вам стало интересно. Правда? Что же там такое, за рекой? Почему это так беспокоит взрослых? И ты здесь уже был. По глазам твоим вижу, что был. Но ничего не произошло. И ты пришел снова. А потом еще раз. В этом что-то есть, да? Это ощущение неведомой опасности — оно так бодрит. И притягивает. Верно?

Она подошла к Билялу и, по-прежнему глядя ему в глаза, взяла его за запястье. Джамбулат резко развернулся и рванул назад.

— Стой!

Джамбулат побежал так быстро, как не бегал никогда в жизни.

— Стой!

Когда она крикнула во второй раз, он понял, что она не побежала за ним следом, а по-прежнему стоит там, где стояла. У крайних деревьев, где тропа уходила в лес, он остановился и обернулся. Женщина смотрела в его сторону, но солнечных зайчиков в ее глазах с этого расстояния уже было не разглядеть. Билял стоял рядом и не пытался ни вырваться, ни сбежать. Он как будто вообще потерял интерес ко всему на свете и просто смотрел перед собой.

— Ты же не бросишь друга?

Шумела вода, и женщине приходилось кричать, чтобы Джамбулат ее услышал.

— Ты должен вернуться. Я покажу тебе черный огонь. Там, у костра, тебя ждут новые друзья. Они очень хотят услышать твою историю. И я покажу тебе рыб. Огромных черных сомов с белыми пузами и длиннющими усами. И ты увидишь…

Джамбулат еще раз посмотрел на Биляла. Отвернулся и снова побежал.

— Только попробуй кому-нибудь рассказать! Съем! — услышал он уже в лесу и побежал еще и еще быстрее.

Через полчаса он собирал орехи в гнутую железную чашку, которую дал ему дед. Орехи были зеленые и мазались йодом. На глаза наворачивались слезы. Потом, отдав орехи деду, Джамбулат пойдет за дом и разрыдается от страха и от бессилия перед этим страхом. Только попробуй… А ночью ему приснится сон, в котором они с Билялом снова идут по лесу.

— Никто ничего не узнает, если только ты сам не расскажешь. — Билял будет слегка шепелявить и, не раздвигая веток, проходить сквозь них. — А за меня даже не переживай. Теперь я лучше всех умею хранить секреты.

* * *

Шестьдесят восемь… Шестьдесят девять… К черту карты. Нужно завязывать, пока без штанов не остался.