Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт - Страница 20

всего их десять – задают тон и исподволь проводят знакомую нам из уже цитировавшихся ранее критических замечаний Джейкоба линию «мы знаем лучше»: «В Белом доме царит олимпийское спокойствие. На самом деле он находится в некоторой изоляции. У президента нет адекватной связи между его волей и исполнительными действиями. Нет такой организации, как секретариат кабинета или комитет начальников штабов». Ближе к концу прозвучало прямое предупреждение о необходимости быть осторожными и не слишком настойчивыми в отношениях с новым могущественным союзником: «Премьер-министр считает не очень большим риск того, что американцы откажутся от общепринятых принципов ведения войны. Они не против поучиться у нас, если только мы не будем слишком очевидно пытаться их поучать».

Сдержанное отношение Черчилля к итогам конференции «Аркадия» разделяли и высокопоставленные чиновники с обеих сторон. Американский военный министр Стимсон записал в дневнике накануне заключительных заседаний конференции, что он «получил некие предложения об учреждении будущей совместной британско-американской стратегической организации для выработки военной стратегии. Идея эта кажется мне глубоко ошибочной. Британцы, очевидно, пользуются известными недостатками президента в обычных административных методах и стремятся воспользоваться его готовностью срезать углы и принимать информацию, которая не прошла через его обычных конституционных советников». Хотя Стимсон часто находил недостатки у Черчилля, его и Джейкоба суждения об администрации Белого дома были схожими, и проблемы, по их мнению, исходили от президента. Менее структурированная организационная система порождала проблемы, влиявшие на повседневную работу членов кабинета и их департаментов. Особенно в то время, когда участие Америки в войне только формировалось, подобные «недостатки» были очевидны изнутри. Дневник Стимсона – кладезь закулисных интриг, испещренный зачастую язвительными оценками.

В своих мемуарах «На службе войне и миру» Стимсон более сдержан и о новом альянсе отзывается одобрительно: «Главным достижением конференции стало то, что она заложила основу для создания эффективного объединенного верховного командования союзников. Объединенный комитет начальников штабов, созданный в Вашингтоне в начале 1942 года, быстро стал полноценным инструментом для координации военных действий на суше, на море и в воздухе». Тем не менее ветеран, служивший в трех различных президентских администрациях, отметил недостатки в осуществлении исполнительной власти обоими лидерами, которых он столь близко наблюдал во время Второй мировой войны: «И г-н Рузвельт, и г-н Черчилль были людьми, чьи великие таланты требовали сбалансированного сдерживания тщательно организованным штатом сотрудников».

Через десять дней после доклада военному кабинету, 27 января, Черчилль предстал перед Палатой общин с хорошо подготовленной, развернутой, на одиннадцать тысяч слов речью «Военная ситуация». В ней он широко осветил различные фазы конфликта и в роли не только премьер-министра, но и министра обороны, утверждал, что недавние неудачи на фронте, хотя и достойные сожаления, совершенно необязательно повторятся в будущем. Несколько разделов своего доклада Черчилль посвятил заокеанской поездке: созданию Объединенного комитета начальников штабов, учреждению оказавшейся недолговечной должности верховного главнокомандующего на Тихом океане, координации производства американской промышленностью огромного количества боеприпасов и многому другому. Как он подчеркивал в разговорах с членами военного кабинета, личные связи, сотрудничество и беседы с глазу на глаз оказались очень важными для Черчилля. Из членов «Большой тройки» – Черчилля, Рузвельта и Сталина – он намотал гораздо больше километров, чем его американский или советский коллега. Во время войны он совершил около двадцати пяти поездок за пределы Великобритании, демонстрируя свою энергию, храбрость и амбиции. Он знал, что его личность важна для его власти, и был готов отправиться туда, где, по его мнению, он мог принести наибольшую пользу своему делу – и самому себе.

Черчилль сказал парламенту, что после нападения на Перл-Харбор он «считал своим личным долгом пересечь океан и установить самые возможно тесные связи с президентом и правительством Соединенных Штатов». Несколькими предложениями позже он описал эволюцию этих «отношений»: «За те три недели, что я провел с мистером Рузвельтом и его семьей, отношения, которые между нами установились, – это отношения не только товарищества, но, думаю, я могу сказать, и дружбы. Мы можем сказать друг другу все, как бы болезненно это ни прозвучало. При расставании он пожал мне руку и сказал: “Мы пройдем этот путь до самого горького конца, чего бы это ни стоило”». «Дружба» между двумя лидерами в оценке или восприятии Черчилля стала для него постоянным рефреном, часто выражаемым в цветастых витиеватых фразах. Рузвельт при этом был более сдержан в точной характеристике или описании их отношений. Считал ли Черчилль себя по-прежнему кем-то вроде поклонника, верного приспешника главной фигуры в «великом альянсе»? Или же такими словами он просто выдавал желаемое за действительное?

Прежде чем сесть на место после речи в парламенте, Черчилль признал, что «ощущает тяжесть войны на себе сейчас даже больше, чем в страшные дни лета 1940 года» – эвакуации из Дюнкерка, падения Франции, начала Битвы за Британию и постоянной угрозы германского вторжения через Ла-Манш. За последние полтора года поле боя значительно расширилось, но теперь премьер-министр мог рассчитывать на непосредственное участие «до самого горького конца» союзника, которого он обхаживал с тех пор, как над страной сгустились тучи войны. Не знающий страха премьер-министр продолжал проявлять инициативу, чтобы оставаться рядом со своим «другом», регулярно возвращаясь в Вашингтон.

Даже через месяц после отъезда Черчилля и его команды из Белого дома его пребывание на Пенсильвания-авеню, 1600, оставалось предметом живейших обсуждений. 18 февраля 1942 года Галифакс пишет в дневнике о разговоре с Дином Ачесоном, занимавшим тогда пост заместителя Госсекретаря, насчет тягот приема Черчилля в качестве гостя. По словам Галифакса, Гопкинс «признался» Ачесону, что «принимать Уинстона чаще, чем два раза в год, было бы слишком изнурительно». Гопкинс сказал, что «не ложился спать раньше двух, а то и трех часов ночи, так как Уинстон всегда приходил к нему в комнату еще на один дринк после окончания разговора с президентом, а на следующее утро, в 6:45, дверь опять открывалась, заходил Уинстон, босой, и невозмутимо спрашивал: “Ну что, сделали вы то, о чем мы вчера говорили?” – и это всего через четыре часа!»

Элеонора Рузвельт, раздраженная тем, что ее не предупредили о том, что рождественский сезон 1941 года будет столь разительно отличаться от всех предыдущих, прекрасно понимала, насколько всех утомил Черчилль и о чем говорил Гопкинс. В книге «Это я помню» она пишет, что, когда в Белом доме жил премьер-министр, ее муж «работал подолгу каждый день». Она не преминула упомянуть ежедневный «долгий послеобеденный сон» Черчилля, добавив: «Пока он спал, Франклину приходилось наверстывать всю свою обычную работу. Ему всегда требовалось несколько дней, чтобы отоспаться после того, как мистер Черчилль уезжал». Как мы увидим, миссис Рузвельт обычно была дипломатична и комплиментарна, когда писала о