Год Урожая 7 - Константин Градов - Страница 1

К оглавлению

1

Константин Градов

Год Урожая 7

Глава 1

«Сессия»

Понедельник начался с того, что в восемь утра я стоял у крыльца правления и не мог открыть дверь. Замок за неделю отвык от моего ключа — или ключ от замка. Я подышал на бородку, вставил ещё раз, повернул с нажимом. Дверь подалась, пахнуло выстуженной бумагой и печным углём. Дома так пахнет понедельник, когда хозяина не было неделю.

Деревня к этому часу уже работала. По дороге от дома я прочитал её, как сводку: у Антонины над кухней второй дым, плотный — печёт; у Фроловых труба молчала, у них теперь топят к обеду; у Кузьмичёвых дым стоял вечерний, вчерашний, ровным остатком — Тамара с лета топит на ночь. Семь сорок утра, минус одиннадцать, накат на дороге блестел свежо: ночью прошёл грейдер. Грейдер в нашем районе ходит по понедельникам, если пятница была со снегом. Пятница была со снегом — я возвращался из Москвы через метель.

В приёмной уже горел свет. Зинаида Фёдоровна сидела за своим столом в шали, перед ней лежали три стопки: слева сводки за неделю, посередине почта, справа то, что она считала срочным. Порядок этих стопок не менялся лет шесть.

— С приездом, Павел Васильевич. — Она сняла очки, посмотрела на меня, надела обратно. — Сводки готовы. Почта разобрана. Срочного — два.

— Доброе утро. Начнём со срочного.

— Первое. — Она подвинула мне тонкий конверт со штампом. — Министерство. Уведомление: комиссия по линии переработки, пятнадцатого — семнадцатого февраля, три человека, размещение за наш счёт. Бэла Суреновна уже звонила. Дважды.

— Волнуется?

— Готовится, — сказала Зинаида Фёдоровна с той интонацией, которая у неё означала и «волнуется», и «не вздумайте ей это говорить».

Уведомление было отпечатано на хорошей машинке, без единой помарки. Я прочитал его два раза. Пятнадцатого, в воскресенье, приезжают трое из Минсельхоза смотреть нашу сырную линию — ту самую, армянскую, с рецептами от родни Бэлы, которую мы год собирали по цехам и бумагам. В декабре это была артельная самодеятельность. Теперь это называлось «объект экспериментального реестра», и смотреть его ехали люди, у которых в портфелях лежали бланки с гербом.

— Второе срочное?

— Звонил товарищ Дымов. Просил перезвонить до девяти. Сказал: по регламенту.

Регламент — это завтра. Вторник, десятое февраля, первая сессия областного Совета нового созыва. Моя первая сессия.

— Сводки потом посмотрю. Главное скажите сейчас.

— Главное — всё ровно. — Зинаида Фёдоровна перечислила, не заглядывая в бумаги: — Надои держим на январском уровне, ферма без происшествий. Артель за первую неделю февраля — три и две десятых тонны, по графику выходим на четырнадцать с половиной за месяц. Из района звонили про семинар по госприёмке — это смежников касается, но присутствие ваше желательно. И Нина Степановна просила полчаса на этой неделе, сказала — не срочно, но до пятницы.

«Не срочно, но до пятницы» в исполнении Нины означало: срочно, но воспитанно. Я записал и это. Потом отложил конверт министерства на правый край стола и пошёл к телефону.

Дымов взял трубку на втором гудке, как будто ждал с рукой на аппарате.

— Павел Васильевич. С возвращением. Коротко, по завтрашнему. Начало в десять, регистрация с девяти. Первый вопрос — мандатная комиссия, утверждение полномочий. Второй — формирование постоянных комиссий. Вас записали в аграрную. Возражения есть?

— Возражений нет. Кто записывал?

— Список готовил аппарат, утверждает сессия. — Пауза у него была короткая, рабочая. — Ваша фамилия в списке прошла без обсуждения. Это хороший признак. И плохой.

— Потому что без обсуждения проходят либо свои, либо те, кого решили не трогать.

— Я бы сформулировал мягче, но точнее не скажу. — В трубке было слышно, как у него в кабинете кто-то положил бумаги на стол. — В десять ноль-ноль в зале. Костюм с орденом. Не опаздывайте: первую сессию снимает телевидение.

Он положил трубку первым. Я постоял с гудками у уха ровно столько, сколько нужно, чтобы занести в блокнот два слова: «аграрная» и «телевидение». Потом пошёл по хозяйству.

В мастерской было теплее, чем в правлении, — Лёха с утра гонял печку на полную. ДТ-75 с разобранным рулевым стоял над ямой, как пациент на столе, вокруг лежали детали в том порядке, который понятен одному хирургу.

— Павел Васильевич, с приездом. — Лёха вытер руки ветошью, но здороваться рукой не стал — поднял её, испачканную, в приветствии. — По срокам не передвинулось. К пятнадцатому марта соберу. Гидравлика пришла в четверг, а вот рулевой редуктор обещают со склада к двадцатому, и это слабое место.

— Если к двадцатому не привезут?

— Тогда поеду сам и привезу. — Он сказал это без геройства, как расписание автобуса. — До посевной двадцать дней запаса. Хватит.

У ворот мастерской, на утоптанном снегу, стоял Кузьмич. Кепка у него была в руке, хотя минус — он теперь часто держал её в руке, я перестал спрашивать почему. Он смотрел, как Лёхин подручный таскает в мастерскую солярку в вёдрах, и по лицу было видно, что вёдра он бы нёс по-другому.

— Палваслич. — Кузьмич повёл кепкой в сторону трактора. — К посевной соберут?

— К пятнадцатому марта, Иван Михалыч. Лёха слово дал.

— Лёха даст — Лёха сделает. — Кепка повернулась в руках на пол-оборота. — Снег нынче лёг поздно, сойдёт дружно. Земля покажет.

«Земля покажет» у Кузьмича означало конец разговора о земле. Мы постояли молча, посмотрели, как подручный уносит последнее ведро. Потом Кузьмич надел кепку — на затылок, — и я понял, что неделю меня тут ждали, но справились.

С мастерской я пошёл на ферму — не потому, что там что-то горело, а потому, что через пять дней туда придут трое с гербовыми бланками, и мне надо было увидеть цех глазами чужого человека.

Антонина встретила меня в молочном, в белом халате поверх ватника, и по тому, как она вытерла руки о полотенце раньше, чем поздоровалась, я понял: к комиссии тут готовятся со среды.

— Смотреть пришли? Смотрите. — Она повела рукой по цеху, как сдают работу. — Полы перебелили. Журналы у меня с декабря в двух экземплярах, как Бэла завела. Температурные листы по созреванию — вот, на каждый чан свой. Чего комиссия спросит, того у нас два раза записано.

Цех пах сывороткой и свежей известью. На дальних стеллажах дозревали головки твёрдого — того, армянского, с тмином, который в декабре уходил в Курск быстрее, чем мы успевали его возить. Я прошёл вдоль стеллажей, проверил пальцем полку

1