Фашизмы - Александр Александрович Генис - Страница 10

примитивной, бесчувственной натурой.

Характерно, что на фронте он был исключен из списков на присвоение очередного звания из-за высокомерного отношения к товарищам и раболепства перед начальством».

Вряд ли Шпеер разделял пристрастия босса к аляповато разукрашенным зданиям, которые являли собой гиперболу пошлости и в наших краях назывались «купеческим барокко».

С Гитлером Шпеера объединял не вкус, а болезнь: клиническая гигантомания.

Истоки ее следует искать в комплексе неполноценности. Уязвленная поражением нация должна всех затмить своим величием, считал Гитлер с той детской обидой, что позволила Фромму определить «эмоциональный возраст фюрера где-то около шести лет».

Гитлер говорил о своих проектах:

«Почему всегда величайшее? Я делаю это, чтобы вернуть национальное самосознание каждому отдельному немцу. Чтобы сотней разных способов сказать каждому: „Мы вовсе не хуже, наоборот, мы абсолютно равны любому другому народу“».

Вставая с колен, Германия становилась на цыпочки, и выглядела обиженным второгодником, мечтающим отомстить отличникам. Для немногих трезвых немцев вроде отца Шпеера, который считал архитектурные мечты сына и его начальника безумными, всё это выглядело просто смешно. Рассматривая проект реконструкции Берлина, Гитлер сладко грезил: «Елисейские поля имеют ширину сто метров. На всякий случай сделаем нашу улицу на двадцать метров шире».

Как всякий диктатор, он смотрел на всё сверху вниз. Реальность была макетом, люди — пешками, просторы — немереными. Комар и Меламид, знатоки сталинской эпохи, считали, что московские улицы страдали от того же невроза: «Пока Садовое кольцо перейдешь, два раза с женой поссоришься».

Измеряя величие пространством, вожди считали его метрами, опьянялись масштабом и не уставали сравнивать свои проекты с прошлыми. Уже в тюрьме Шпеер со смешанным чувством удивления и гордости вспоминал свои утвержденные Гитлером планы архитектурных монстров в Нюрнберге на четыреста тысяч зрителей. Сюда вместилось бы две бразильских «Мараканы» или три пирамиды Хеопса.

«В центре находилась трибуна для почетных гостей, увенчанная скульптурой — фигурой женщины. В 64 году нашей эры Нерон воздвиг на Капитолии колоссальную скульптуру высотой 36 метров. Высота статуи Свободы в Нью-Йорке — 46 метров. Наша скульптура была бы на 14 метров выше».

Еще страшнее был Зал народа, который Шпеер собирался завершить в 1950 году, когда Берлин станет столицей мира. Срисованный с римского пантеона, он намного превосходил его и был рассчитан на 180 тысяч человек. Эксперты предсказали, что под гигантским куполом образуются собственный микроклимат, от испарений возникнут облака и собравшихся будут поливать постоянные дожди под крышей.

Чтобы оценить архитектурные фантазии Шпеера на фоне их древних прототипов, я обратился к профессионалу — опытному зодчему и талантливому скульптуру Владимиру Каневскому.

— Это всё равно, — ответил он, — что сравнить статую в музее с манекеном в универмаге.

Пытаясь захватить всё пространство, тоталитарная архитектура мечтала распорядиться временем с таким же маниакальным азартом. Ее мерой была опять-таки история, только она стремилась не в прошлое, а в будущее.

«Гитлер любил объяснять, что он строит, чтобы запечатлеть для потомства свое время и его дух. В конце концов о великих исторических эпохах будет напоминать только их монументальная архитектура, говорил он. Что осталось от императоров Великой Римской империи? Что свидетельствовало бы об их существовании, если бы не их зодчество?»

Не в силах примириться с собственной смертью, диктаторы залезают на чужую территорию, пытаясь подчинить не принадлежащее им время. Ослепленный перспективой сравниться с Античностью, Шпеер, с трудом сдерживая тщетные приступы гордости, писал о своих монументальных, мягко говоря, проектах.

«…использование особых материалов, а также учет их особых статических свойств должны позволить создать такие сооружения, руины которых через века или (как мы рассчитывали) через тысячелетия примерно соответствовали бы римским образца. <…> …он [Гитлер] распорядился, чтобы в будущем важные объекты рейха строились в соответствии с этим „законом развалин“».

Надо признать, что тоталитарное обращение со временем знает и другие примеры. Об одном рассказывает Владимир Паперный, автор легендарной книги об архитектуре «Культура два». Он рассказывает, что когда обсуждался проект Дворца Советов на месте снесенного храма Христа Спасителя на Волхонке, то инженерам было дано указание рассчитать конструкцию дворца так, чтобы он стоял «вечно». Так буквально было написано в техническом задании. Что поставило инженеров в очень трудное положение. Они говорили, что, мол, в наших формулах нет такого понятия. Мы не можем рассчитать вечность. Мы не имеем такого аппарата, у нас нет таких инструментов. Но мы постараемся, чтобы он стоял долго. Им отвечают: «Нет-нет, вы не поняли. Он должен стоять вечно!»

Судьба и время распорядились архитектурными проектами Шпеера по-своему. От всего, что он построил, осталось несколько фонарей в Берлине.

Испанская грусть

Между дубом и плющом

«Испания вошла в жизнь нашего поколения… как любимая война… <…> Это был 1937–38 год. У нас в Советском Союзе бушевала тюремная система, у нас арестовывали миллионы. У нас только расстреливали в год — по миллиону! Не говорю уже о том, что непрерывно существовал Архипелаг ГУЛАГ, двенадцать-пятнадцать миллионов человек сидели за колючей проволокой. Несмотря на это, мы, как бы пренебрегая действительностью, всем сердцем тогда горели и участвовали в вашей гражданской войне».

Александр Солженицын. Из интервью 20.03.1976

К тому поколению, о котором писал Солженицын, принадлежал и мой отец. Развитый и любознательный киевский подросток, он проводил часы за картой военных действий, знал наизусть названия тех мест, где они проходили, и расставлял красные флажки по линии фронта. Горячо болея за республиканцев, он ненавидел франкистов и не раскаялся в убеждениях юности. Уже на пенсии, живя на Лонг-Айленде у моря, отец пытался объяснить мне, чем была испанская гражданская война.

— Для нас, — говорил он, — Испания была схваткой абсолютного Добра с безусловным Злом. Всё, что в России пошло не так, искупалось на другой окраине Европы, и мы горячо болели за победу идеалов, верить в которые дома было всё труднее.

Отец знал, что говорил, потому что в восемнадцать лет женился на «члене семьи врага народа», дочери моего деда, расстрелянного в 1938 году.

— Испания, — считал отец, — обещала исправить ошибки родины и оправдать утопию, универсальную веру в которую дома уничтожали чекисты, а в Испании реабилитировали республиканцы. Но, главное, эта война считалась бесспорно справедливой, чего никак нельзя было сказать про предшествовавшую ей мировую, которую тогда еще называли «империалистической».

Примерно так же рассуждал Хемингуэй. Ошарашенные напором и поэзией его стиля, мы не обращали внимания на субстанциональную и парадоксальную новизну его первых и лучших книг: герой любовного романа «Фиеста» — импотент, герой