Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев - Страница 182

182

чайник — высокий, с длинным носиком, рядом пирамидка небольших мисочек — пиалы.

Ни шкафов, ни сундуков у стен, только ниши, прикрытые занавесками. Тут же на стенах развешаны свитки пейзажами: туманные пики, бамбук, кривые сосны. И, как главная святыня, своего рода «красный угол» — маленькая полка, на которой стоит бронзовая курительница. От неё поднимается едва заметная струйка дыма. Рядом — свитки с иероглифами.

В противоположном углу жаровня с тлеющими углями.

В стене напротив, за занавеской, вход во вторую комнату.

Я подошел к кану и уже хотел сесть, как из-за занавески раздался истошный визг. На миг показалось, что визжит поросенок, но тут же высоким мужским голосом кто-то закричал:

— Нихт! Убирайт этот поганый тварь! Она меня отравляйт!

Я метнулся туда, едва не сорвав занавеску, прикрывающую вход, и замер на пороге, не зная, как реагировать: толстенький круглолицый человечек взобрался с ногами на лежанку и истошно визжал.

Я подбежал к нему, схватил его за грудки и слегка встряхнул.

— Что случилось? — спросил его, когда он сделал паузу, чтобы набрать воздуха.

— Эта тварь меня отравляйт! — выкрикнул человечек мне в лицо. — Ви есть убирайт тварь и спасайт меня!

И показал пальцем на подушку.

Я с трудом разглядел небольшого паучка, совершенно не ядовитого. Понял бы, будь тут фаланга или каракурт, но это был обычный домашний паучок, самая обычная косиножка. Осторожно снял насекомое с подушки.

Тут же в комнату, пробухав тяжелыми ботинками по глиняному полу, вбежали два человека. По виду, что говорится, «настоящие арийцы»: блондины с холодными светлыми глазами, квадратными челюстями и подбородками, к которым обычно добавляют эпитет «волевой».

Один подхватил толстячка на руки, снял его с кровати, поставил спиной к стене и встал впереди, загородив его собой.

Второй шагнул ко мне и спросил:

— Что есть случайтся? Ви причиняйт вред профессор Шнайдер?

Я усмехнулся, показал ему паучка.

— Вашему профессору, если он боится насекомых, не стоило соваться в эти места, — сказал я.

Паук свесился с моей ладони и болтался на паутинке. Я развернулся, оставив молодчиков успокаивать своего патрона, вышел из комнаты. Вынес паука из фанзы, сдул с ладони. Увидев спешащего к строению Обручева, остановился и подождал его.

— Так понимаю, там в фанзе немецкий профессор? — усмехнулся я.

Обручев страдальчески закатил глаза. Я только хмыкнул в ответ.

— Он так на каждую муху истерику устраивает? — спросил тихо.

— Хуже, — нахмурился Обручев. — Но сейчас сам все увидишь. С ним четверо: двое сильно уж на солдат смахивают, двое вроде как на подхвате, что-то вроде учеников, помощников, носятся с ученым, как с писаной торбой, — он кивнул в сторону одного из строений. — Там остановились. Уж и не знаю, как от них отвязаться. Но, что я тебя на пороге держу? Уже распорядился, сейчас обед будет, — и он указал в сторону летней кухни, где над крышей уже вился дымок, а внутри слышались звон посуды и возгласы на китайском. Люди о чем-то спорили, насколько это можно было понять по мяукающим звукам.

— Там еще веселее, — Обручев махнул в сторону кухни. — Переводчик и повар. Один знает пекинский диалект китайского, а другой — кантонский. Абсолютно не понимают друг друга, что, впрочем, не мешает им ругаться.

Мы прошли в фанзу, расселись возле столика. Профессор уже успокоился и, отправив «помощников» прочь, присоединился к нам.

Вошел китаец, поклонился и поставил на стол блюдо с боурсаками.

— Это что есть? Маленький колбаска? — тут же обрадовался немец.

— Нет, это… — я задумался, подбирая слово, — это хлеб.

— А на чем его жарят? — тут же поинтересовался профессор.

— На бараньем жире. Кстати, это лучший вид хлеба, — ответил ему Обручев.

Вошел второй китаец, поставив на стол блюдо с жареным мясом. Ложек или вилок на столе не наблюдалось.

— Какой отсталый дикость — брать еда рука, — возмутился немец и достал из кармана столовый прибор — нож, вилку и ложку, завернутые в чистую белую салфетку. — Это есть свинья?

— Нет, это есть баран, — передразнил его Обручев.

— Опьять баран⁈ — возмутился немец. — Я хочу есть свинья! Большой, сочный шницель! Я хочу колбаска из свинья! Я надоел баран! Везде баран!

Владимир Афонасьевич закатил глаза и молча взял с блюда кусок мяса. Я тоже отдал должное обеду. Руки помыли в миске, которую все так же, с поклоном, принес китаец.

— А где ваши люди? — спросил Обручева.

— Да кто где. Одних отправил провизией закупиться, другие вон для этого переводчика ищут, — он кивнул в сторону Шнайдера.

— О, т-та! Мой слуга знайт амбань, другой слуга знайт пекин диалект. Друг дрга плёхо понимайт, дого к-каварить, ничего не понимайт, — сказал профессор с набитым ртом.

Баран — не баран, а покушать немец любил.

— Ладно, Федор, у меня дела, — Обручев встал. — Надо дойти до консульства, обещался к консулу заглянуть. Наш консул — Николай Иванович Боков — обещал всячески содействовать в экспедиции.

Он посмотрел на меня и, вдруг спохватившись, подошел к одной из ниш и отодвинул занавеску. Я увидел там несколько саквояжей. Открыв один из них, Обручев долго там рылся и, наконец, повернулся к нам. В руках он держал сверток, обернутый в серую бумагу.

— Держи, это тебе Засс передал, — он отдал мне «подарок» Фердинанда Егоровича.

Я обратил внимание, как сразу подобрался немец.

— Я есть выдт-тить по делам, — пробормотал он и, едва не опрокинув стол, прытко вскочил на ноги.

Обручев вышел вслед за немцем, а я, оставшись один, развернул бумаги.

Почерк у Засса был четким, понятным и перевод старинного документа, который, кстати, лежал тут же, читался легко. Но вот то, что я прочел, просто повергло в шок. Перед глазами встала картина: пентаграмма на каменном полу в старой выработке, распятый казак и двое в масонских балахонах. Зря они тогда сына Черных схватили, никаких «ворот» открыть у Миллера и Рихтгофена бы не получилось. Не в этом месте и не та жертва.

«Ключик, ключик, где замочек?», — не к добру вспомнился Джалама. Замочек там, где мыс дедом и Митрохой стояли у входа в «храм», а вот ключик… Ключиком, согласно переводу Фердинанда Егоровича, была кровь — и не абы чья, а «дочери своего отца». Поняв, о чем эти слова, я похолодел. Смял лист с переводом и

182