Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева - Страница 50

его предположение о том, что сторонники Карла VII отказывались видеть в девушке пророка, нуждается в важном уточнении. С моей точки зрения, в восприятии современников в данном конкретном случае противоречие между функциями военачальника и функциями пророка отсутствовало, поскольку уже при завершении процедуры discretio spirituum в отношении Жанны после ее победы под Орлеаном она была отнесена к категории активных пророков, суть миссии которых во все времена состояла именно в исполнении собственных предсказаний[907].

Связь, существовавшая между словами Девы и ее последующими действиями, подчеркивалась и в материалах процесса по реабилитации. В 101-й статье, составленной для допроса свидетелей, исполнение пророчеств Жанны было названо главным (наравне с девственностью) доказательством ее Божественной избранности: только Господь мог посредством подобной посланницы даровать французам столько побед, изменить политическую ситуацию в их пользу, подтвердив тем самым, что отныне Он – на их стороне, что их войну следует считать справедливой. Именно с этой точки зрения, как мне представляется, и следует рассматривать весь комплекс политических пророчеств Жанны д’Арк, упоминавшихся в текстах XV в. Их общий смысл, а не конкретная возможность претворения в жизнь, более всего, на мой взгляд, занимал современников.

Уже освобождение Орлеана – первое, если следовать хронологии событий, из исполнившихся предсказаний – указывало на то, что Дева намеревалась совершать только справедливые поступки. Это был знак Свыше – знак, свидетельствовавший о Божественном характере посещавших ее «откровений», о ее избранности[908]. Сутью ее миссии, как и в случае с ветхозаветными героями-воителями, с которыми современники сравнивали девушку, являлось отражение нападения врагов-иностранцев, вторгшихся в ее страну[909]. Это условие еще со времен Блаженного Августина считалось основным для начала справедливой освободительной войны, а многие средневековые авторы рассматривали его как единственно возможное[910]. Таким образом, изгнание англичан из Франции расценивалось сторонниками Карла VII как богоугодное дело.

Несколько более сложной на первый взгляд представляется связь дискурса справедливой войны с обещанием Жанны во что бы то ни стало короновать дофина Карла в Реймсе. Однако практически все средневековые авторы, уделявшие внимание этому вопросу, отмечали, что для начала такой войны необходим законный правитель, самостоятельный и не зависимый ни от кого другого[911]. С одной стороны, к 1429 г. Карл уже семь лет фактически являлся королем Франции, во всяком случае, той ее части, которая признавала власть династии Валуа[912]. Ничто не мешало ему издавать законы, собирать и увеличивать налоги, созывать армии, что делало процедуру коронации простой формальностью. С другой стороны, для самой Жанны д’Арк, а также для многих ее современников помазание и коронация были тем необходимым для существования самой власти монарха условием, которое не было соблюдено, когда умер Карл VI и престол перешел к его сыну. Данная церемония должна была подтвердить характер этой власти, данной от Бога, подчеркнуть Божественное происхождение самого Французского королевства[913]. Только официально став правителем своей страны, Карл получал, с точки зрения современников, право назвать свою войну с англичанами справедливой[914].

Что же касается герцога Орлеанского, то его освобождение, как мне представляется, логично следовало за снятием осады с Орлеана – столицы его владений. В представлении людей Средневековья каждый сеньор был неразрывно связан со своим городом, идентифицировался с ним – вместе они составляли две части единого целого[915]. Если же город и его население, захваченные противником, получали свободу, на нее имел право и их господин. Таково было одно из положений доктрины справедливой войны[916], знакомое, насколько можно судить, и авторам, писавшим о пророчествах Жанны д’Арк.

В рамках той же доктрины довольно просто решалась и проблема с «вымышленными» пророчествами французской героини. Так, идея нового крестового похода обретала совершенно конкретный смысл, если учесть, что ее авторы видели в нем естественное продолжение справедливой войны, несущей поражение не только врагам-христианам, но также неверным и еретикам. Надежды итальянцев на содействие Карла VII и Жанны д’Арк в возрождении былого могущества их страны также перестают вызывать удивление, равно как и странная на первый взгляд мысль о скором возникновении французской империи: многие теоретики справедливой войны полагали, что вести ее может только император.

Другое дело, что для каждого конкретного автора, писавшего о пророчествах Жанны д’Арк, было характерно свое понимание справедливой войны. С одной стороны, вполне естественно было ожидать от анонимного немецкого автора «Французской сивиллы» размышлений о роли Жанны в грядущем «отвоевании Богемии» (Bohemiae regnum foret recuperandum), под которым понималось освобождение Чехии от еретиков[917], а от Псевдо-Барбаро – заявлений о ее участии в возрождении Италии, по сравнению с которым коронация Карла VII выглядела «самым малым» из ее деяний[918]. Подобные интерпретации политических пророчеств Жанны представляются мне вполне допустимыми применительно к дискурсу справедливой войны, ибо зависели они прежде всего от национальной принадлежности авторов: то, что казалось важным французам, совсем не обязательно оставалось таковым для итальянцев или немцев. Собственно, и сама доктрина справедливой войны, разрабатываемая на протяжении веков самыми разными авторами, никогда не сводилась к какому-то одному, определенному раз и навсегда ряду положений. А потому разделение откровений Жанны д’Арк на «реальные» и «вымышленные» лишено, на мой взгляд, всякого смысла.

Значительно больший интерес представляет анализ второй группы пророчеств Девы, также в основном касавшихся военных операций, но носивших более «локальный» характер. О них особенно подробно говорили свидетели на процессе по реабилитации, подводившие под категорию сбывшихся предсказаний буквально все действия своей героини. К ним прежде всего относились: путешествие Жанны из Вокулёра в Шинон по вражеской территории, прошедшее без столкновений с противником; изменение ветра и внезапный подъем воды в Луаре, позволившие французскому обозу без проблем переправиться в Орлеан; возвращение герольда, посланного в лагерь англичан с письмом Жанны, целым и невредимым; спасение жизни герцогу Алансонскому под обстрелом пушек; взятие городов в долине Луары, последовавшее за снятием осады с Орлеана; битва при Пате, в которой сторонники дофина победили объединенную армию противника; свободное продвижение французских войск к Реймсу, во время которого все крупные города открыли свои ворота Карлу и его верной помощнице[919]. К этому списку военных удач, предсказанных Жанной, следует добавить и ее знание собственной судьбы. Так, по свидетельству герцога Алансонского, она не раз заявляла королю, что «продержится всего один год» и, соответственно, сможет оказывать ему помощь только в течение этого небольшого срока[920]. Точно так же, будучи уже в Орлеане, она предвидела свое ранение при штурме бастиона Сен-Лу[921], а находясь в заключении в замке Боревуар, говорила о близящейся смерти[922].

Однако и в этой группе предсказаний, несмотря на их «частный» характер, значение, на мой взгляд, имело прежде всего не конкретное содержание,