Энтропия за пределами зрачка - Л. Гёльц - Страница 34

адовых муках!

Гусар размахнулся и со всей дури кинул бутылку в стену. Стекло разлетелось на мелкую крошку из осколков, а на совковских обоях дрянного бежево-жёлтого цвета расплылось коричнево-рыжее пятно.

На этом он не успокоился и продолжил выпускать ярость, пнув самый крупный осколок, после чего внезапно осунулся и прислонился лбом к стене, а потом и вовсе сполз по ней на пол в странную позу, схватившись руками за шею.

— Я ведь эту змею своими же руками на груди пригрел. Я его привёл к нам в блок. А он, крыса… локдауники, сволочи… — речь Гусара стала неразборчивой, и он что-то завыл полушёпотом.

Братья схватили его под руки и потащили на кровать, где тот, свернувшись в совсем уж неестественной позе, продолжил издавать невнятный вой.

Я стоял в дверном проёме комнаты молча, и внутри меня зарождалась ярость. Нет, не та, которая кипит в груди и желает крушить всё на своём пути. А та, которая может жить внутри годами, выжидая момента, чтобы нанести удар, ведь она точно знает свою цель.

Винт умрёт. И умрёт он от моей руки.

* * *

Днём хоронили всех погибших. За городом организовалось кладбище. Я стоял над ямой, в которой лежало хрупкое тело Метки. Рядом располагалась могила Кореша.

Я почти ничего не чувствовал. Наверное, должен был. Люди вокруг плакали. Я видел их лица, но они все мне казались чужими, размытыми, будто между мной и миром выросла толстая стеклянная стена.

Я стоял молча. Руки были в карманах. Я даже не помнил, как сюда пришёл.

Смотрел в яму. Не укладывалось в голове, что это бездыханное тело — она. Девушка, которая ещё вчера смеялась над глупыми шутками, поправляла волосы аккуратным жестом и смотрела на меня так, будто я действительно чего-то стою.

Теперь всё, что от неё осталось, помещалось в этой яме.

В голове снова и снова звучал тот выстрел.

Я пытался вспомнить её голос. Получалось всё хуже. От этого становилось тошно.

Если однажды я забуду, как она смеялась… что тогда останется?..

Отойдя от могилы Метки, я подошёл к соседней, где лежал юный Кореш. Славный был парень… душа компании…

Как я ушёл с кладбища, тоже не помнил.

Вечером началась анархия. Тридцать второй блок горел. Столбы чёрного дыма поднимались в небо, скрывая закат под грязно-серой пеленой. По разбитому асфальту были разбросаны осколки стекла, чьи-то вещи. Люди рисовали граффити на стенах, желая смерти тем, кто разрушил покой этого города и унёс ночью десятки жизней.

Где-то неподалёку прогремел выстрел. Затем второй. Жители нашли, на кого повестить все грехи, и устроили самосуд. Я вглядывался в лица каждого пойманного локдауника, ища эту мразь, но его нигде не было.

На центральной улице толпа сметала всё на своём пути. Начались потасовки.

Город ещё стоял. Но жизнь, которая когда-то наполняла его улицы, уже исчезла. Остались дым, пепел и ощущение, что привычный мир рухнул не за месяцы и не за дни.

За несколько часов.

…Я пришёл домой и, не разуваясь, прошёл на кухню. Хлебнул водки из горла, сел на подоконник и закурил, зависнув взглядом на надписи «заря не зря, и я не зря» на зажигалке.

Так и уснул, выпив треть бутылки и выкурив пол пачки, сидя на окне.

Однако долго моё забвение не продлилось. Разбудил меня грубый шлепок по плечу. От неожиданности я дёрнулся и приложился башкой о стекло.

— Живой? — спросил незнакомый мужской голос.

Я потёр тяжёлые веки, после чего приложил руку к месту удара.

Передо мной стоял какой-то левый тип.

— Что ты делаешь у меня дома?

— У тебя открыто было, я зашёл.

Я встал и потянулся, разминая затёкшие от неудобной позы сна конечности.

— Ясно. Нахуя?

— Ну дык я тарабанил так, что пол города перебудил, а ты ноль реакции, — мужик пожал плечами. — Я подумал, авось случилось что с тобой, решил проверить. А вообще меня Гусар послал. Ты ему обещался сегодня ночью быть на собрании.

— Когда это я с ним об этом договаривался?

— Дык на кладбище. Что, забыл?

— Нет, я просто не слушал.

— Ну, слушал или нет — это дело десятое. А мне он голову оторвёт, если тебя не приведу. Поэтому давай поживее и к нему.

На наличие или отсутствие головы у незнакомца мне было всё равно, но, раз уж всё равно разбудили, я решил пойти к Гусару. Молча обойдя незваного гостя, я прошёл к двери и вышел из квартиры, спустившись на второй этаж. Зашёл без стука. Следом за мной — тот самый незнакомец.

У Гусара дома была толпа народу. Я не стал их разглядывать — просто пристроился в угол и облокотился о стену. Моё внимание привлёк только один странный персонаж — бородатый плотный светло-русый мужик лет пятидесяти — пятидесяти пяти, со здоровым шрамом через правый глаз, как будто кто-то вспорол его лицо огромным когтём. Он полусидя валялся в углу комнаты на армейской куртке с открытой флягой руке и сладко похрапывал.

Перегаром несло на всю комнату.

Да уж, странных друзей имеет Гусар.

Сам виновник «торжества» стоял, облокотившись на всё тот же стеллаж с трофеями. Он кивнул моему недавнему гостю:

— Вот теперь все в сборе. Спасибо, что привёл Белого.

Незнакомец показал большой палец и присел на кровать.

Я скучающе зевнул.

— Итак, все из нас вчера ночью потеряли друзей и близких. Этот день стал для нас общей трагедией. Я не умею говорить пламенные речи, но… мне нужна ваша помощь, — Гусар густо прокашлялся, прежде чем продолжить. — Винт, человек, которого я считал своим, оказался серым кардиналом локдауников. Я его впустил в наш дом, он много слышал и много знал. Поэтому в случившемся есть моя вина, и вина эта немалая. Теперь пришло время её загладить.

Говорил он это всё с таким напором и такой решимостью в голосе, что все присутствующие молча слушали, не задавая вопросов.