Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников - Страница 40

земля. Сухое, частое щелканье автоматных очередей. И поверх всего этого – резкий, разрывающий воздух звук минометных выстрелов. Они не гудели, они хлопали, как железные двери в аду.

И вот тут, в этом аду, я увидел то, что навсегда врезалось в память. Шестое мая. До Великого Праздника, Дня Победы, оставались считанные дни. А вокруг – война. Но жители села, те самые, что отказались от эвакуации, вышли на улицы. Пожилые женщины в платках, сгорбленные старики, несколько человек средних лет. Они наводили порядок. Не в подвалах, где прятались от обстрелов, а на улице. Кто-то белил стволы деревьев, кто-то красил ограду у памятника воинам-освободителям. Две девочки, лет шестнадцати, с невероятной серьезностью на лице развешивали у ворот своих разрушенных домов георгиевские ленточки и самодельные флажки.

Я остановился и смотрел на них, и ком подкатывал к горлу. Мой ум, привыкший все анализировать, дал сбой. Несмотря на военные действия, люди продолжали жить. Наводили порядок и украшали прифронтовое село к Великому празднику Победы.

Мы свою задачу в этой поездке выполнили. Но главный урок я получил на улице этого села. Урок стойкости нашего народа. Нашей России.

В марте 2025 года я продолжил фронтовой путь, и не с какой-нибудь абстрактной структурой, а в составе легендарного подразделения «Эспаньола». А если более точно – в составе 88-й разведывательно-диверсионной бригады «Эспаньола», которая входила в структуры «Добровольческого корпуса» Вооруженных сил Российской Федерации.

«Эспаньола» участвовала в боях за Мариуполь и освобождала «Азовсталь», участвовала в боях на запорожском и херсонском направлениях, в боях за Бахмут, Угледар, Авдеевку и Часов Яр.

Были в данном подразделении и бойцы, которые занимались быстрым реагированием на нештатные ситуации, в основном связанные с боеприпасами и последствиями обстрелов. Юридические тонкости отходили на второй план. Здесь нужны были не статьи Уголовного кодекса, а решимость и холодные нервы. И они однажды немедленно потребовались.

Поступил приказ от командира: срочно выехать с саперами в поселок под Мариуполем. Туда, куда только что «влетел» вражеский БПЛА. Для обеспечения безопасности и нейтрализации угрозы, которая исходила от неразорвавшегося боеприпаса, установленного на дроне.

Я не помню, как выскочил из штаба. Сознание переключилось в режим «реагирования».

«Два сапера, один боец, отвечающий за внутреннюю безопасность. Машина. Координаты. Поехали». В голове пронеслось: «БПЛА. Влетел в дом». Стандартный вызов. Обычно – разрушения, возможно, жертвы. Мы ехали молча. Каждый готовился к своей работе. Саперы – к обезвреживанию, я и напарник – к организации и, если потребуется, эвакуации населения.

Подъезжая, мы увидели стандартный частный дом. Но в ее боковине зияла огромная рваная дыра. Оказалось, в частный дом врезался беспилотник самолетного типа. Беспилотник, не взорвавшись, прошил насквозь три стены, оставив за собой след из исковерканной арматуры и обломков кирпича и дерева. Он рухнул в одной из дальних комнат.

Мы поднялись по заваленной бетоном и щебнем лестнице. В воздухе стояла едкая пыль, пахло горелой проводкой и разбитым кирпичом. В последней комнате, куда добрался дрон, царила неестественная тишина. И в этой тишине мы нашли его. Десятилетнего мальчика. Его придавило обломком рухнувшей стены. Он был уже мертв.

Я за свои 65 лет многое видел. Проводил и расследовал сложнейшие дела, сталкивался с жестокостью и подлостью. Но нет ничего более несправедливого и чудовищного, чем смерть ребенка на войне. Это та точка, где любая логика, любая идеология рушится, оставляя лишь черную, бездонную пустоту и ярость. Я отвернулся и посмотрел в развороченную дыру в стене, за которой лежал мирный, уже частично отстроенный Мариуполь. Город, который должен был стать символом возрождения. А в этой квартире лежал его самый хрупкий и самый главный житель.

Но работать надо было. Пока я боролся с собой, саперы уже осматривали дрон. Это был монстр с размахом крыльев метров в шесть. Теперь он представлял собой груду исковерканного металла и пластика. И тут один из саперов жестом позвал меня:

– Смотри, «Аскет».

Он аккуратно фонариком подсветил то, что осталось от корпуса. К нему была прикреплена фугасная авиабомба (ФАБ). Большая, смертоносная. И она не взорвалась.

– Чистая случайность, – тихо, без единой эмоции, сказал сапер. – При скольжении по стенам оборвало провода. Сигнал на подрыв не пошел.

Он помолчал, вглядываясь в хитросплетение оборванных кабелей.

– Но состояние… Она на волоске. Любая вибрация, любой толчок – и нас, и дома не станет.

В воздухе повисло напряжение, более плотное, чем бетонная пыль. Мы стояли в нескольких шагах от двойной смерти: от уже случившейся и от той, что могла случиться в любую секунду.

Работа саперов – это высшая форма самопожертвования, где цена ошибки измеряется не в секундах, а в вечности. Никаких лишних движений. Никаких эмоций. Только пальцы, мозг и проводки. Они работали молча, почти не дыша. Казалось, время замедлилось. Снаружи доносились обычные звуки жизни: голоса, работающая техника. А здесь, в этой комнате, рядом с телом ребенка, два человека в разгрузках играли в кости с судьбой.

Прошло полчаса. Но ощущалось это как вечность.

– Все, – коротко бросил сапер. – Отключили. Можно выносить.

Они осторожно, как спящего младенца, извлекли бомбу из паутины металла, упаковали в специальный контейнер и повезли на полигон.

Позже они рассказали, что взрыв был мощным. Осталась большая воронка.

Я стоял у того самого дома и смотрел, как руководитель выносил на носилках маленькое тело, на руках. Воронка на полигоне – это лишь физическое подтверждение случившегося. А настоящая воронка, черная и бездонная, осталась в душах тех, кто был в том доме. И в моей душе.

Фронт для меня продолжился. Но эти два дня – седьмое и восьмое мая – навсегда разделили мою жизнь на «до» и «после». До – была вера в некие правила, в некую управляемость хаоса. После – я понял окончательно: война – это абсолютное зло, и единственное, что ей можно противопоставить, – это стойкость того самого русского духа, который я увидел в окрашивании памятников под обстрелом, и холодную профессиональную ярость таких, как саперы, которые раз за разом отвоевывают у этой военной операции ее же собственные жертвы.

Что движет людьми, которые во фронтовой зоне приводят свой поселок в порядок и готовят его к празднику? Страх? Нет, его в их действиях не было. Была ритуальная, почти священная потребность. Фронт пытается отнять у человека все: дом, покой, будущее. Он обесценивает смыслы, превращает жизнь в борьбу за выживание. И единственный способ противостоять – создать, сохранить или подчеркнуть свой, человеческий смысл. Покраска памятника в двух шагах от линии фронта – это не безумие. Это акт высшего духовного сопротивления. Это заявление: «Вы можете разрушить наши стены, но вы не отнимете у нас нашу память, нашу честь и нашу Веру». Это и есть тот самый, не объяснимый для