Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников - Страница 22

смотрел на экран, как на оптический прицел, выискивая цель. Я ловил каждое слово, но пальцы, привыкшие к холодному металлу орудия, отказывались слушаться, путаясь в комбинациях клавиш. А «Медведь»… Он порхал по программе, словно родился с мышкой в руке. Он дружил с компьютером так, как мы дружили со своими автоматами – на «ты», интуитивно.

Именно Миша и стал главным верстальщиком по окончании этого курса. Отличным верстальщиком, который все делает вовремя и профессионально. Молодец Миша!

Эксперимент признали условно-удачным. Так в этой пыльной палатке родилась Фронтовая газета 68 Гвардейского армейского корпуса «Сыны Отечества». Я же ушел с курсов с тетрадкой конспектов и жгучим интересом к военному репортерству.

Читать и учиться я люблю с самого детства. Учёба для меня никогда не была сложной. Мой отец-подводник, когда был дома – а бывал он редко, – всегда сидел с книгой. Мать, тоже военнослужащая, могла зачитаться до глубокой ночи. Живу я в закрытом городке Вилючинск – база подводных лодок Камчатского края Тихоокеанского флота, суровом краю ветров и океанских просторов. Но родом я из Луганска. И у дедушки с бабушкой там была не просто библиотека, а целый храм знаний. Полки до потолка, пахнущие старым переплетом и мудростью. Приезжая к ним, я зависал, читая рассказы и повести военных лет. Симонов, Бакланов, Быков… Их герои были мне ближе и понятнее любых суперменов.

Те эксперименты с газетой зацепили меня именно поэтому. Это была моя война, мой фронт, и я мог рассказать о нем так, как рассказывали те, чьи книги я глотал в детстве. Я ушёл в это дело с головой, совмещая обязанности артиллериста с новым призванием.

Но война не терпит двойной игры. Начальник артиллерии, полковник с позывным «Атлас», человек старой закалки, вызвал к себе Шамана. Я случайно оказался рядом и услышал обрывки разговора из-за двери блиндажа. Голос «Атласа» гремел, как наш залп:

– …Какого черта?! Я тебе бойцов даю, чтобы они пушки таскали, а не стишки сочиняли! «Мёртвая душа» на фронте мне ни к чему! Понимаешь? Нужны специалисты-артиллеристы, а не писатели! У меня и так в подразделении людей не хватает!

Я замер. «Мертвая душа». Это про меня. Горячая волна стыда и злости подкатила к горлу. Я не писатель, я артиллерист! Но и бросить газету, подвести Шамана, который поверил в этот эксперимент… Нет.

Я дождался, когда Шаман вышел мрачнее тучи. Он увидел меня, кивнул и прошел мимо. Я зашел к «Атласу».

– Товарищ полковник, разрешите обратиться?

– Обращайся, «Муравей», – буркнул он, не глядя на меня, изучая карту.

– Я всё слышал. Я остаюсь на орудии. Газету буду вести в свободное время. Ночью. Не в ущерб службе. Честное слово.

«Атлас» поднял на меня глаза. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, буравил меня несколько секунд.

– Свободное время? – усмехнулся он. – Ты знаешь, что это такое? Ладно. Смотри, Муравей. Твой основной долг – это орудие и расчет. Промажешь – спрошу по всей строгости. И чтоб замполит не жаловался, что я его «писателей» от работы отвлекаю. Ясно?

– Так точно! Ясно!

Так я стал корреспондентом – артиллеристом. Днем – война, порох, металл. Ночью – с фонариком, за листком бумаги, война, но уже переложенная на слова.

Как-то вечером поступила установка: разведать и подготовить место под орудие на заброшенной шахте имени Шургая. Я был ВРИО командира орудия. Ответственность за бойцов лежала на мне. Это давило, но и заставляло собраться, вытравить из головы всё лишнее. Ночь, темнота как смола. Мы двигались почти на ощупь. И в этот момент на пути следования моя нога чуть не наступила на него – «лепесток». Маленький, плоский, но гадкий.

Сердце ушло в пятки. Адреналин ударил в виски. Решение пришло мгновенно, отточенное тренировками: уничтожить на месте. Крикнув ребятам: «Стоять! Мина!», я отошел на безопасное, как мне казалось, расстояние – метров десять. Скинул автомат с плеча, прицелился в противную зеленую пластинку. Выдох. Выстрел.

Попал. Грохот взрыва оглушил. Но «лепесток», как змея, умирая, успел ужалить. Я почувствовал не боль, а резкий, горячий удар в губу и плечо. Рука инстинктивно потянулась к лицу – пальцы в крови. Осколки. К счастью, мелкие. Ребята подбежали, глаза круглые от ужаса.

– Командир! Ты как?!

– Жив, – выдохнул я, уже чувствуя жгучую боль. – Все целы? Никто не пострадал? – Это был главный вопрос.

– Нет, все в порядке.

Ранение было легким, но меня на несколько дней выбило из строя. Тоска и чувство вины были почти хуже физической боли. Мои пацаны там, а я тут, на койке. Но вскоре я вернулся.

На том же месте, на шахте, мы уже устанавливали орудие. Я вышел из укрытия, чтобы оценить обстановку, и увидел его – вражеский дрон. Он плыл в небе, тихо жужжа, как зловещий шмель. Инстинкт сработал быстрее мысли. Я прыгнул в укрытие, под низко растущее дерево. Но понял – он меня «увидел». Это был не разведчик. Это был камикадзе. Он начал пикировать. Мысль была одна: он не отстанет, пока не достигнет цели или пока его не уничтожат. Прикинувшись раненым, я стал припадать на ногу, двигаться медленнее, ведя его за собой, подальше от орудия и ребят. Дрон замедлился, становясь осторожнее, точнее. Хищник, играющий с жертвой.

Когда он был в пяти метрах, я резко развернулся, припал на колено и всадил в него всю очередь. Попал. Раздался оглушительный взрыв. Меня отшвырнуло ударной волной, накрыло градом осколков. Я почувствовал, как что-то горячее и острое впилось в бедро и плечо. Мир поплыл, боль была всепоглощающей. Сознание уходило. Последнее, что я услышал, – крики парней и бешеный стук своего сердца.

Дальше была эвакуация. Проплывали вертолеты, лица санитаров, перевязки, боль. Госпиталь. Время текло мучительно медленно, капля за каплей. Каждый день я думал о своих пацанах. Они там, без меня. А я лежу тут, беспомощный. Чувство вины было хуже физических страданий. Я ловил каждую сводку, прислушивался к разговорам медсестер, пытаясь понять, что творится на нашем участке.

Терпение лопнуло. Я пошел к начальнику госпиталя, подполковнику медицинской службы.

– Товарищ подполковник, прошу выписать меня. Я нужен там.

Врач, усталый мужчина с добрыми глазами, посмотрел на мою историю болезни, потом на меня.

– Сынок, да тебе еще несколько месяцев лечиться. Ранения серьезные. Ни о какой выписке речи быть не может.

– Но я могу! – уперся я. – Я буду аккуратен. Мне полегчало.

Он отказал. Второй раз – снова отказ, но уже более жесткий.

В третий раз он уже ждал меня.

– Муравей, – вздохнул он. – Ты что, решил меня из службы выжить? Или себя добить?

– Я артиллерист, товарищ подполковник. Мое место там. Я не могу здесь лежать, зная, что мои ребята в бою.

После моего десятого визита он сдался. Выдал мне гору лекарств, бинты, дал четкие указания по перевязкам