Джули Чан мертва - Лианн Чжан - Страница 60

белые тела в льняных одеждах. Они обволакивают, обнимают и согревают. Они были со мной всю ночь. Защищали меня, оберегали, как сестру.

Пошевелившись, я случайно толкаю Беллу Мари, уснувшую рядом. Льющийся сквозь двери свет золотит ее великолепные локоны.

– Доброе утро, – говорит она.

– Доброе утро, – откликается кто-то у моих ног. Эммелин.

– Доброе утро.

– Доброе утро. – Анжелик лежит с другой стороны. Она обнимает свой живот, и я тянусь к нему. Она позволяет мне дотронуться, почувствовать, как шевелится ребенок. Девочка. Я знаю, это девочка. Так и должно быть. Еще одна из нас, она растет, набирается сил. Еще одна сестра, которую мы будем любить. К глазам подступает тепло, и мне снова хочется плакать. Анжелик готова дать жизнь, и в этом она так прекрасна, а ее ребенок будет еще совершеннее. Я хочу взять малышку на руки, баюкать, целовать ее мягкие щеки. Вдыхать сладкий запах волосиков новорожденной. Я так счастлива.

* * *

София проводит для нас еще одно утреннее занятие йогой.

Мы плавно перетекаем из позы в позу, изгибаемся, тянемся. Наши тела наполняются энергией.

Мы заканчиваем шавасаной с десятиминутной медитацией, и это дается мне легко. Мои мысли – лишь облака, плывущие по голубому небу. Все проходит. Мы пребываем в покое.

Мы произносим наши групповые аффирмации.

– Я любима.

– Ты любима.

* * *

Днем мы вяжем возле фермы. Рядом играет пианист, его пальцы легко скользят по черно-белым клавишам. Каждой из нас поручено связать квадрат, который потом станет частью общего пледа.

Я выбираю узор с маленькой ромашкой в центре, хотя никогда раньше не вязала.

– Это сложно, но я уверена, у тебя получится, – говорит Ана.

– Мы поможем, если ты растеряешься, – добавляет Келли.

– Даже если получится неидеально, неважно, ведь ты связала это сама, – заключает Лили.

Белла Мари учит меня набирать петли и вязать, ее руки поверх моих, они мягкие и нежные, как поцелуи, как цветы. Наши спицы щелкают, пока я набрасываю петли, продеваю, оборачиваю, тяну нить. Я вхожу в ритм. Набросить, продеть, обернуть, потянуть. Набросить, продеть, обернуть, потянуть. Иногда я останавливаюсь, чтобы сделать глоток розового напитка, который мне дали. Что-то с гуавой и грейпфрутом. Может, еще мята.

– Ты так быстро учишься, Джули, – говорит Белла Мари.

– Очень быстро, – вторит Эммелин.

– Быстрее всех нас, – добавляет Анжелик.

Я сияю, меня переполняет гордость.

Мы вяжем несколько часов подряд. Я заканчиваю свой квадрат. Ромашка выходит некрасивой. Кривой. Неровной. Но девочки в восторге.

– Как красиво.

– Идеально.

– В этом чувствуется твоя манера, я в восторге.

– В восторге!

Мы сшиваем девять частей вместе. Получается идеальный квадрат. Ровный, прекрасный, цельный, как и мы все вместе.

Белла Мари берет меня за руку и целует в щеку. Я люблю ее так сильно, что сердце сжимается от боли. Мне хочется раствориться в ней целиком, забраться ей под кожу, стать ею – вот как сильно я ее люблю.

– Ты можешь решить, что делать с пледом, – говорит она. – Хочешь оставить его себе?

Я качаю головой. Я знаю, что хочу сделать. Кое-что получше.

Белла Мари протягивает мне плед, он олицетворение нашей любви.

Я передаю его Анжелик.

– Для твоего ребенка. Будущего прибавления к нашей семье. Пусть он будет с рождения укутан нашей нежностью.

Девушки умиляются моему подарку.

– Это так мило, Джули.

– Очень мило.

– Милее всего на свете.

Анжелик медлит. Я держу плед, вытянув руки. Она мне отказывает? В ее глазах что-то странное. Боль. Влажный блеск. Словно она вот-вот заплачет.

Я ее расстроила.

О нет. Я ее расстроила!

– Что случилось? – говорю я, бросая плед, чтобы взять ее за руки, чтобы она почувствовала, как через меня течет теплая энергия.

– Ей грустно, – говорит Ана.

– Почему ты грустишь? – спрашивает Лили.

– Не грусти, мы тебя любим, – добавляет София.

– Мы семья, – говорит Эммелин.

Анжелик качает головой, вырывая свои руки из моих. Она вытирает слезы и поднимает плед.

– Я не грущу. Я рада. Я плачу от счастья.

– Она плачет от счастья! – восклицает Эммелин.

– Твое счастье – наше счастье, – говорит Келли.

Анжелик расплывается в улыбке и набрасывает плед на плечи.

– Я так счастлива, – повторяет она, кружится на месте, обернувшись в плед на манер плаща.

Мы снова танцуем, переполненные радостью и любовью.

Но что-то не так. Анжелик странная. Она говорит, что счастлива, но я ей не верю. Я держала ее за руки, когда она это говорила. Мы были кожа к коже, наша энергия перетекала друг в друга. Моя аура была теплой, золотой, а ее – холодной и синей.

Она лжет.

Она не счастлива.

Она притворяется, и только я знаю правду.

* * *

Время пролетает слишком быстро.

Как-то совсем неожиданно наступает ужин.

Сегодня мы ужинаем в особняке Мельнибург. Полы французского шато мраморные, стены белые, потолки уходят в небо. Наши голоса отдаются эхом, словно призраки вторят нашему смеху.

Мы едим за огромным столом, не меньше пяти метров в длину. Он вырезан из секвойи, из одного-единственного дерева, без распилов, без досок. Это древний дар земли. То дерево, должно быть, прожило сотни лет, а может, и больше, прежде чем его срубили, отшлифовали, отполировали. Тема этого вечера – маскарад. На нас изящные кружевные маски – пурпурные с золотом, синие с черным, белые с алым, – они скрывают наши лица, видны только накрашенные губы. Я так люблю своих девочек, что могу узнать каждую по изгибу верхней губы и по количеству филлера в них.

Сегодня азиатский ужин – в мою честь, по их словам. Повара приготовили паровые булочки и пельмени, утку по-пекински. Салат из эдамаме, лодочки с сашими и суп мисо. На гарнир – кимпаб, чапчхэ и кимчи. А еще много рисового вина. Я пью, пока не заливаюсь ярким румянцем. Музыка напоминает что-то из азиатской исторической драмы – струнные инструменты наполняют пространство пронзительной мелодией.

Белла Мари с улыбкой смотрит на меня. На ней зеленая маска, а синее платье переливается, меняя оттенки при каждом движении. Радужное, как перья колибри. Мне хочется броситься к ней в объятия, чтобы она укрыла меня своими сияющими крыльями.

– За Джули! – говорит она.

– За Джули! – все вторят ей, алкоголь плещется в бокалах.

Мы выпиваем, и внутри разгорается общее тепло, общий огонь. Мы вкушаем изысканную еду. Я макаю кусочек сашими в соевый соус с васаби, кладу на язык. Насыщенный вкус тунца вспыхивает на небе.

– Должна сказать, – обращается Эммелин к Ане, – ты была абсолютно права.

– Права? – переспрашивает Ана. – В чем?

– Насчет Виктора и качелей!