Дух Офуми - Окамото Кидо - Страница 39

или двадцать восемь, не более. Хозяин ночлежки сказывает, будто тот уже дня четыре как валяется без дела, точно его жарой разморило. На торговлю не выходит.

Это известие не ложилось в ту картину, что нарисовал Ясабуро: возраст гостя наставницы был совсем иным. Да и если человек все эти дни провел в беспамятстве в Хондзё, толку от него было немного. Хансити досадливо нахмурился.

– Он там один живет?

– Нет, вроде бы с товарищем. Тот ушел сегодня спозаранку торговать оберегами в сторону Яманотэ. Сказывают, ему около сорока будет…

Не дав Мацукичи договорить, Хансити хлопнул в ладоши:

– Вот оно! Добро. Ступай туда немедля и жди его возвращения. А я приду следом.

Отправив помощника, Хансити вновь поспешил к дому Камэдзю, надеясь выведать у О-Муры подробности о том смуглом госте, что поссорился с наставницей. Но служанки дома не оказалось: соседи пояснили, что она ушла вместе с ними на кремацию. В доме остались лишь чужие женщины. Хансити прождал некоторое время, но О-Мура всё не возвращалась. Тогда он заглянул к Гэндзи – и того не было под родным кровом: жена сказала, что муж еще не воротился с похорон.

Хансити перекинулся с ней парой пустячных слов и, когда над Уэно гулко пробили четыре часа, решил больше не терять времени.

«Раз торговец отправился в Яманотэ, раньше полудня он к себе не вернется», – рассудил он.

Пока было время, сыщик успел уладить пару мелких дел, перекусил на ходу и незадолго до двух часов пополудни вышел к перевозу на Омаягаси. Там он стал дожидаться лодки на Хондзё.

Немного спустя к берегу подошел смуглый мужчина лет сорока в поношенной соломенной шляпе, в дорожном платье с нарукавниками и поножами. На шее у него на ремне висел характерный ящичек. Сердце Хансити невольно забилось чаще: перед ним был тот самый торговец оберегами от Икэгои-сама.

Сомнений почти не оставалось – это был человек, описанный Мацукичи, и возраст его в точности совпадал с рассказом Ясабуро. Однако брать его под стражу без единой улики было преждевременно. Поэтому Хансити прикинулся праздным пассажиром и стал ждать лодку, лишь изредка бросая косые взгляды на торговца. Тот, почувствовав внимание, явно насторожился: нарочно отвернулся, отошел в густую тень под ивами, распахнул ворот и принялся обмахиваться веером, старательно избегая встречного взгляда.

Тем временем тяжелые облака начали расходиться, и над крышей храма Комагатадо вновь посветлело. Воздух стоял недвижный, позднеосенний зной всё еще висел над речной гладью. Лодка, возвращавшаяся с того берега, была полна людей; в руках пассажиров белели веера, а на воде у самого борта дрожало красное отражение детского бумажного зонтика.

Как только прежние седоки сошли на берег, торговец первым шагнул в лодку. Хансити сел следом. Лодочник выкрикнул: «Отходим!» – и к борту, спеша, подбежали еще несколько человек: женщина с ребенком, старушка, по виду возвращавшаяся с богомолья, мальчишка с тяжелым мешком сахара и еще несколько мужчин. Лодка опасно качнулась, когда все устроились внутри.

И тут, едва берег стал удаляться, торговец внезапно приметил у кормы мужчину в темно-синем кимоно. Он резко протолкался сквозь пассажиров и железной хваткой схватил того за ворот.

– Ах ты вор! Как у тебя совести хватило украсть у меня самое дорогое для ремесла! Берегись – Икэгои-сама не простит тебе такого святотатства!

Человек в синем кимоно, которому на вид тоже было около сорока, не стал молчать и сердито огрызнулся:

– Вор? Да что ты несешь, безумец? Что я у тебя украл?

– Не прикидывайся овечкой! Я твою рожу в ночлежке на всю жизнь запомнил! Посмотрим теперь, как ты запоешь перед властями!

Торговец встряхнул его за ворот и несколько раз грубо толкнул. Тот попытался вырваться. Маленькая лодка опасно зачерпнула бортом, женщины и дети в испуге закричали.

– Нечего в лодке драку затевать! – рявкнул лодочник. – Если хотите счеты сводить – ждите, пока к берегу пристанем!

Пассажиры тоже принялись унимать забияк, и торговцу пришлось ослабить хватку. Но он продолжал сверлить противника яростным, полным ненависти взглядом.

Когда лодка наконец ткнулась в берег Хондзё, Хансити первым легко соскочил на пристань. Человек в синем кимоно тоже поспешил наверх. Следом за ним выскочил торговец и уже хотел снова броситься на него, но тот, почуяв неладное, рванулся бежать. Однако в ту же секунду Хансити крепко ухватил его за руку.

– Что вы себе позволяете? – вскрикнул задержанный, судорожно пытаясь вырваться.

– Смирно. Ты арестован.

Голос Хансити прозвучал столь властно и резко, что мужчина вмиг обмяк и застыл, точно деревянное изваяние. Даже торговец, секунду назад жаждавший расправы, оторопел от неожиданности.

– Что именно у тебя украли? Черную змею? – быстро осведомился Хансити у торговца.

– Да. Именно её, – выдохнул тот.

– В таком случае – оба за мной, в сторожку.

Хансити потащил обоих в ближайшую квартальную сторожку. Старик-дежурный, как раз рассыпавший перед входом раковины моллюсков по грязи, завидев их, бросил корзину и поспешно впустил всех внутрь.

– Ну, а теперь выкладывай всё по-хорошему, – произнес Хансити, впиваясь взглядом в задержанного. – Ты ведь любовник – а может, и бывший муж – той самой наставницы с Она-римити, не так ли? Явился к ней после долгих лет разлуки, а она встретила тебя холодом да еще и таскала в дом молодого переплетчика. Ты обезумел от ревности, сцепился с ней, а после задумал мщение. Поскольку в квартале уже шептались, будто дом проклят духом покойной девушки, ты решил этим воспользоваться. Выследил торговца оберегами, выкрал у него прирученную змею и разыграл страшное действо: задушил Камэдзю, обвил ей шею змеей – и пускай весь Эдо ахает, веря в кару небесную. Ловко ты всё обставил, чисто театральная пьеса. Да только мир устроен так, что не всякую выдумку удается сбыть за чистую монету. Ну, говори же! Или намерен молчать с видом той самой змеи? Если не заговоришь по совести, я церемониться не стану. Выкладывай всё начистоту!

Тут старик Хансити, прервав рассказ, невольно усмехнулся:

– Тогдашний допрос в сторожке всегда велся в подобном духе. Не только мы, сыщики, но и важные чины из Хаттёбори иной раз так с места в карьер и валили. Никакого театра – всё по-настоящему. А если человек мешкал – мог и по шее получить. Не до нежностей было.

– И он признался? – спросил я.

– Еще как. После такой выволочки он и вправду выложил всё как на духу. Оказалось, человек этот прежде был монахом в одном из храмов Уэно. Он был много моложе Камэдзю, но та сумела его когда-то опутать своими чарами; он бросил святую обитель, вернулся в мир и лет десять прожил где-то