Дневник убитой женщины - Николай Иванович Леонов - Страница 39

все же что-то его смущало.

Лев Иванович так ушел в свои мысли, что лишь в последнюю секунду заметил, как в свете фар, разрезавших предвечерние голубые сумерки, мелькнула фигура и тут же стремительно скрылась в ближайших кустах. Гуров едва успел затормозить. От резкого поворота автомобиль съехал с дороги и оказался в кювете.

Полковник в ярости выскочил из машины, ринулся в кусты — никого! Но вдалеке за деревьями опер заметил движение и со всех ног кинулся догонять того, кто чуть не оказался у него под колесами, с целью задать ему взбучку! Хлесткие ветки ударили по плечам, от ярости в ушах застучала кровь: «Идиот! Ослеп, что ли! Совсем не соображает, что творит! Сейчас я тебе покажу!»

Незнакомец, кажется, и не пытался скрыться. Он бежал не по прямой, а петлял, то и дело меняя направление и заставляя Гурова спотыкаться о корни. Вот он рванул вправо, к заросшему оврагу. И сразу же резко свернул влево, в молодой ельник, где приходилось продираться сквозь колючие ветки, царапающие лицо и руки. Лев почти не видел убегающего, только улавливал едва заметное движение среди зеленой гущи да слышал хриплое дыхание. Неизвестный был уже совсем рядом — оставалось лишь протянуть руку и схватить за плечо. Гуров крикнул: «Стоять!» Но вдруг человеческая фигура споткнулась и исчезла из вида.

Опер успел отпрянуть назад — и вовремя: по инерции он чуть было не полетел в неглубокий узкий овраг. Лев наклонился вниз:

— Эй, давай руку, я тебя вытащу.

В ответ полетела увесистая ветка, и сердитый голос произнес:

— Отвали!

Полковник тихо зашипел от боли, хотя ему хотелось немедленно спрыгнуть вниз и устроить наглецу хорошую взбучку.

На дне оврага в сером сумраке Гуров рассмотрел застывший темный силуэт человека, который будто оценивал обстановку. Через мгновение он ринулся к противоположному склону. Его худое длинное тело повисло на корнях, торчащих из стенок. Хоть и с трудом, человек все-таки смог вскарабкаться по склону и, передвигаясь ползком, скрыться среди валунов на противоположной стороне.

Лев Гуров отошел на несколько метров назад и, не раздумывая, разбежался и прыгнул. Под ногами мелькнул черный провал. При приземлении полковник больно ударился о каменный выступ. Покачнулся, попятился и лишь в последнюю секунду успел удержать равновесие, схватившись за тонкий ствол березы.

Вдруг сбоку на него с криком обрушилась черная фигура:

— Отвали, урод!

Нападавший был легким, жилистым. Но при этом яростно царапался и рвал, пытался вцепиться в лицо, и все это с хриплым, задыхающимся матом. Гуров успел увернуться от пальцев, что целились ему в лицо, его тяжелая, налитая силой рука инстинктивно впилась в скользкую куртку нападавшего. Он не схватил его, а лишь зацепил, почувствовав, как ткань трещит под пальцами. Этого хватило, чтобы замедлить натиск, и нападавший, потеряв равновесие, шлепнулся на камни и откатился в сторону. И тут же снова, не вставая на ноги, ползком рванул прочь и исчез в кустах.

Но теперь Гуров знал, кто убегает от него, хотя, уворачиваясь, не увидел лицо. Но голос, манера движения выдали нападавшего. И запах, острый аромат едкой перебродившей сивухи, будто наружу вывернули прокисшую бочку с остатками дешевой выпивки.

Опер выкрикнул:

— Стой, подожди! Что случилось? Эй, не убегай, я помогу! Ты же загоняешь себя в угол!

Беглец вынырнул в нескольких метрах и визгливо закричал:

— Ненавижу вас всех! Вы все законченные уроды! И ничего не понимаете!

Он сделал еще несколько неуверенных шагов, но опер понимал, что тот уже не выдерживает стремительной погони и двигается из последних сил.

Гуров больше не пытался его догнать, а методично шел следом, ориентируясь на хруст веток и прерывистое дыхание. И не спешил. Шедший впереди человек двигался все медленнее, заметно хромая.

Лес поредел, и в просвете между стволами показалось открытое пространство и трасса в сторону города. Беглец с трудом попытался дотянуться до ограждения у дороги, но слабые руки не удержались и соскользнули. Он кубарем скатился прямо под ноги оперу, который уже просто шел по ковру из травы.

Лев наклонился и поймал катившегося к нему человека за руку. Он не стал использовать силовой захват, какой применяют к преступнику, чтобы тот не мог пошевелиться. Скорее наоборот, хотел помочь мужчине подняться.

— Олег, что случилось? Почему ты убегал?

У ног его бился в истерике и плакал Олег Костин.

— Я ненавижу, ненавижу вас всех! Сестру, этот санаторий! Вы все строите из себя хороших, а внутри одна гниль!

— Успокойся! — твердым голосом приказал полковник. — Расскажи мне, почему ты убегал?

Но Олег в ответ рявкнул:

— А что ты мне сделаешь? Строишь из себя добряка, как моя сестра из себя хорошую девочку. Она такая же, как мать, такая же! — Глаза у него вдруг сузились, лицо заострилось. — Она тоже всегда строила из себя порядочную, хорошую жену перед отцом! А сама обманывала его, все время обманывала! И я знал об этом. Она брала меня в этот чертов санаторий, думала, я ребенок и не догадаюсь, что происходит. Только я не дурак, я все знал. Потому что она приходила пьяная ночью в номер, от нее несло этими мужиками, с которыми она таскалась за спиной отца. Она спала с ними! Да, она ездила в этот чертов санаторий только ради того, чтобы подцепить нового хахаля! Чтобы быть наконец самой собой — грязной потаскухой! И заставляла меня молчать! Не рассказывать отцу о том, что она творит в санатории.

Опер молчал, но ослабил хватку. Пускай парень не чувствует себя несвободным, пускай говорит, не отвлекаясь на боль.

Тот, неловко взмахнув руками, сел и закачался из стороны в сторону.

— А я рассказал все отцу! Да, всю правду, как она каждую ночь уходила, оставляла меня в номере одного. И возвращалась только под утро, и пахла, пахла, пахла! Сигаретами, мужиками, этой грязью! Отец не выдержал правды, у него случился сердечный приступ. И эти стервы, сестра и мать, обвинили меня, что это я его убил. Твари! Они валялись в грязи, как свиньи, позорили его. Мать изменяла, сестра крутила шашни с его женатым коллегой. Весь институт ненавидел отца, ему не подавали руки из-за того, что творила Женька! Эти шлюхи убили отца своим распутством. А еще меня называют его убийцей… Когда я пытался что-то сделать, объяснить все людям, мать и сестра смеялись надо мной. Сестра называла меня неудачником, а мать обращалась со мной как с маленьким мальчиком. Они испортили все, всю мою жизнь.

Олег попытался несколько раз встать, но неудачно, и, сдавшись, вновь осел на