Дикое дитя - Джейн Йолен - Страница 2

Он вновь окинул взглядом небеса, развернулся на месте и оленьей тропой помчался к реке. Бросился в воду и неуклюже забарахтался у берега, пока опять не ощутил себя чистым. После этого он минуту постоял на месте, пока от холодной воды по коже бежала приятная дрожь. Выбравшись на берег, мальчик встряхнулся, словно собака и убрал волосы с глаз.

Гуси улетели, но воспоминание о пронзительно кричащей веренице оставалось. Мальчик сошёл с тропки, разворошил беличью кладовую — одну из множества тех, которые помнил, — и неспешно съел все орехи, смакуя чуть горчащий привкус. Уходя, он зажужжал короткую невнятную песенку, в которой не было ни единого слова. Мальчик зевнул и рука потянулась ко рту, будто обладала собственной памятью. Он вскарабкался на дерево, угнездился в развилке и задремал.

Мальчик пробудился от необычного шума, но не шевельнулся, только открыл глаза. В его сон примешался чей-то клич, однако не визгливый, как лисье тявканье и не протяжный, как вой охотящихся волков, поэтому сновидение переменилось так разительно, что он проснулся. И этот клич приближался.

Мальчик с опаской выбрался из развилки дерева и пополз по нависшей над поляной толстой ветви. Над головой что-то захлопало и он глянул вверх. Там оказалась ловчая птица; сливочно-белая грудка, на хвосте чередуются белые и бурые полоски. Мелькнули безжалостный клюв и когти. птица поймала восходящий поток и взлетела почти до самой макушки высокого бука.

Не успел сокол как следует там усесться, как вновь раздался клич и словно заполнил всю поляну.

Мальчик посмотрел вниз. У кромки леса стоял мужчина, весьма похожий на того, который являлся с мечом в сновидениях. Крупный, широкоплечий и на лице растут волосы. Его голову словно бы окружал тонкий ореол. Когда мужчина прошёл под веткой, где залёг мальчик, тот увидел, что на макушке незнакомца розовеет круглая проплешина, похожая на луну, пятнистую розовую луну. Мальчик зажал рот руками, удерживая смех.

Мужчина не заметил мальчика. Он не отводил взора от бука и птицы на верхушке. Степенно приблизившись к дереву, мужчина воздел над головой верёвку с грузиками. Но птица, пусть и неотрывно следящая за ним, даже не шелохнулась.

Мальчик дивился им обоим.

Мужчина и птица так и глазели друг на друга весь остаток недлинного дня. Иногда птица била крыльями, будто пробуя их. Иногда вертела головой, то туда, то сюда. Но не пыталась улететь с бука. Казалось, мужчина тоже доволен, что птица сидит на месте. Сам он так и оставался неподвижен, лишь время от времени крутил верёвку над головой, хотя то и дело испускал цокающий звук. Мужчина беспрерывно говорил с птицей, по-разному её величая, вроде «Голубушки», «Лапочки», «Дорогой Нелл» и «Чертовки», и всё это одинаково ласковым голосом.

Мальчик гадал про себя, полезет ли мужчина за птицей на дерево, но надеялся, что до такого не дойдёт. Сокол мог улететь, а дерево, довольно тонкое у верхушки, могло сломаться. Мальчику очень понравилась птица: её суровая, яростная независимость, как она то смотрела на мужчину, то отворачивалась. И успокаивающее звучание мужского голоса. Мальчик надеялся, что оба пришельца останутся на поляне. Хотя бы ненадолго.

По наступлении ночи каждый уснул там, где был: мужчина прямо на поляне, свернувшись калачиком, а птица — высоко на дереве. Мальчик осторожно пробрался назад по ветке, так, что не слетел ни один из немногих оставшихся листьев и опять угнездился в уютной развилке. Согревая руки, он зажал их меж бёдер и это было приятно. Во сне мальчик улыбался, хотя сновидений не было.

Наутро мальчик проснулся раньше всех, опередив даже птицу, просто потому, что заставил себя. Он следил, как сперва встряхнулся пробудившийся сокол, а потом потянулся и встал мужчина на поляне. Тот было собрался опять поднять приманку, как сокол взмахнул крыльями и снялся с дерева за маленьким бурым жаворонком, подлетая за ним, пока оба не скрылись из виду.

Мальчик прищурился, чтобы различить, как то одна, то другая птица выгадывает в воздушных потоках. — Как будто, — подумал он, — иногда жаворонок гонится за хищником. Птицы полетели прочь, виляя туда и сюда, затем внезапно повернули и устремились назад, к поляне. Наблюдающий за ними мальчик вжимал в грудь кулаки, вначале понукая маленькую птичку, а затем — большую.

Вдруг жаворонок спикировал вниз и сокол на миг замешкался. Но лишь на миг. Потом, одним-единственным длинным броском вниз головой, он пал на жаворонка, ударив его так тяжко, что маленькая пташка даже завертелась в воздухе, пока не рухнула наземь в полусотне футов от мужчины. Не отклоняясь от умирающей птицы, сокол следовал за ней до самой земли. Там он впился когтями в добычу и принялся свирепо озираться вокруг.

Мужчина споро, но без суетливости, прошагал к птице. Он отвесил ей почти неуловимый поклон, опустился на колени и одной рукой придержал сокола за спинку и крылья, а другой настолько стремительно нахлобучил ему на голову клобучок[2], что мальчик заметил это, когда дело было уже сделано. После этого мужчина поднялся, усадил птицу на кожаный наруч, свободной рукой ухватил убитого жаворонка и приманку, и преспокойно направился в ту сторону леса, откуда явился.

Лишь дождавшись, когда мужчина скроется в подлеске, мальчик посмел спуститься с дерева. Этот человек, сокол, убитая птица — всё это оказалось таким волнующим, что невозможно было удержаться. Он должен был увидеть больше. Поэтому мальчик бросился к самой кромке поляны и, не мешкая ни мига, как прежде сокол, ринулся следом.

Стоял погожий, хотя немного ветреный денёк, по небу плыли облачка и обычной настороженности у мальчика поубавилось. Но путь мужчины через подлесок прекрасно выдавали обломанные ветки и глубокие вмятины от каблуков сапог. Следовать за ним не составило труда.

Сперва опасливо, а потом с каким-то жадным предвкушением мальчик уходил всё дальше. В своём порыве он позабыл примечать особенности этих мест, но об этом тревожиться не стоило, ведь обратный путь отыскался бы по этой же небрежной широкой просеке. Колючие ягодные кусты царапали мальчику ноги, расчертив их тонкими алыми полосками от бёдер до лодыжек. Один раз он прошёл прямиком через заросли крапивы. Но заглушить его восторг не могло ничто, даже хилые уколы страха. Напротив, они даже ободряли мальчика.

Часы мелькали, словно мгновения, а мальчик так же рьяно шёл по следу. Лишь дважды ему и правда удавалось увидеть того мужчину. В первый раз показалась только спина, широкая и обтянутая чем-то, вроде кожаной шкуры. Шкура. Это слово внезапно всплыло в памяти. Потом появилась мысль: «камзол». И два этих слова, таких различных, но