День из жизни мозга: Что происходит в голове, пока мы спим, работаем и пьем кофе - Бент Фрайвальд - Страница 42

не совпадают с реальностью — это тоже может быть смешно. Раввин, священник и монах заходят в бар. Бармен: «Это что, шутка?»

Американский психолог Питер Деркс вывел формулу, объясняющую, почему одно нам кажется смешным, а другое не кажется:

Юмор= Салиентность (Признак+ Состояние) × Инконгруэнтность+ Разрешение

Звучит пугающе, но, если разобрать по частям, всё просто. Правую часть формулы мы только что разъяснили: мы смеемся, когда нас удивляет противоречие (инконгруэнтность) и когда оно разрешается, — то есть мы видим неожиданный, но логичный поворот, который сводит все воедино. Вместе эти два элемента сталкивают скрипты, которые в обычной жизни не пересекаются.

Левая часть формулы касается не шутки, а нас самих. Салиентность характеризует, насколько шутка вообще привлекает наше внимание, выделяется на общем фоне. Воспринимаем ли мы ее как шутку? Это зависит от наших «признаков» и «состояний». Признаки относительно постоянны: рост 182, белый, мужчина, фанат баскетбола. Состояние — величина переменная: сегодня утром я проснулся разбитым после отвратительной ночи. К счастью, так происходит не каждый день — иначе состояние превратилось бы уже в признак (лучше до такого не доводить).

Но дело не только в признаках и состояниях. Важно и наше отношение к теме шутки, и то, в каком мы вообще настроении. Если начальник только что не отпустил вас в отпуск, смешного в мире нет примерно ничего. В науке все это вместе называют референтными рамками.

Уимс объясняет: если референтные рамки совпадают, вероятность рассмеяться над одной и той же шуткой резко возрастает. Если рамки разные — начинаются расхождения. Одни хохочут над комиком Марио Бартом, другие недоумевают, что в нем смешного. И то и другое — не каприз, а отражение того, откуда мы, что для нас важно и какой опыт у нас за плечами.

Теорий о том, зачем вообще существует юмор, — множество. Объять их все невозможно. Но три настолько известны, что не упомянуть о них было бы просто неприлично.

Первая — теория превосходства, восходящая к Аристотелю. Она подчеркивает темную сторону юмора: мы смеемся, когда чувствуем себя выше другого. Когда комик рассказывает о своей бывшей и зал хохочет — часто зрители рады, что сами они не находятся в этой неловкой ситуации. Они над ней. Тот же механизм — в классической комедии: кто-то поскальзывается на банановой кожуре или врезается в стеклянную дверь — и мы смеемся, потому что это случилось не с нами. Секундное облегчение: «Хорошо, что это не я!»

По тому же принципу работают шутки над людьми, наделенными властью. Учитель попал в неловкое положение. Политик запутался в собственных словах. Мы смеемся, потому что тот, кто обычно «над нами», на мгновение оказывается ниже. Мы наслаждаемся этой инверсией — она дает ощущение превосходства, пусть и мимолетное. Сюда же относится злорадство: когда человек, которого мы считаем высокомерным, терпит неудачу, мы воспринимаем это как справедливость — и смеемся. Не самая красивая, но вполне человеческая сторона нашей натуры.

Вторая — теория разрядки, идущая от Фрейда. По его мнению, юмор снимает психологическое напряжение и высвобождает подавленное: смех обнажает то, что мы не решаемся признать. Поэтому мы смеемся над авторитетами вроде Трампа — втайне нам хотелось бы их низвергнуть.

Третья — теория инконгруэнтности, известная еще со времен Цицерона. Ее суть: мы смеемся, когда неожиданно смотрим на ситуацию с другой, обычно более приземленной точки зрения и видим ее в новом ракурсе. Под эту теорию подпадают, по сути, все шутки, которые я привел в этой главе. Она же — наиболее распространенная в современных исследованиях.

Но со времен Аристотеля и Цицерона прошло немало веков, и ученые продолжают выдвигать новые гипотезы. Когнитивист Мэттью Хёрли, психолог Реджинальд Адамс и философ Дэниел Деннет предложили модель, которая трактует юмор как своего рода детектор ошибок. Предполагается, что мы смеемся, когда мозг разоблачает собственное бессознательное допущение — и успевает сделать это вовремя. В шутке это работает так: мысль движется в одном направлении, контекст вдруг переворачивается, и мы понимаем, что думали не в том направлении. Именно в этот момент мозг устраивает маленький дофаминовый фейерверк. Хёрли называет это когнитивным контролем безопасности — внутренней системой, которая вознаграждает нас за то, что мы поймали себя на ошибке.

Это подтверждают и данные фМРТ: юмористические стимулы активируют дофаминергическую систему вознаграждения — в первую очередь уже знакомое нам прилежащее ядро. В одном из самых известных экспериментов участникам, которые лежали в томографе, показывали карикатуры. Чем смешнее казалась карикатура, тем мощнее активировались зоны, отвечающие за выброс дофамина.

Но юмор — это не только когнитивная игра. Это еще и социальный клей. Эволюционный биолог Гленн Вайсфельд выдвинул гипотезу о том, что юмор изначально возник как инструмент для распознавания «своих» и укрепления связей внутри группы. Шутка, по сути, работает как тест на совместимость: тот, кто ее понял, разделяет наши ценности и наш взгляд на мир. Смех превращается в сигнал: мы вместе. Этим объясняется и то, почему юмор так часто строится на высмеивании кого-то третьего: «мы» работает только в паре с «они».

Объяснений, почему нам смешно, — множество, но не существует единой теории юмора, которая охватывала бы все случаи. Мы, например, еще не говорили о напряжении. Мы смеемся и тогда, когда накопленное напряжение наконец снимается. Это мы понимаем интуитивно — настолько хорошо, что, когда напряжение не находит выхода, нам становится физически не по себе.

Лучший пример — Ханна Гэдсби. Австралийская женщина-комик, лесбиянка, в своей программе «Нанетт» довела этот прием до предела. Она объявляет со сцены, что бросает комедию — потому что годами шутила за свой счет и больше не хочет. В какой-то момент она рассказывает историю: парень на остановке чуть не ударил ее, решив, что она заигрывает с его девушкой. Толкал, пока подруга не вмешалась: «Перестань! Это девчонка!» Он тут же отступил: «Я девчонок не бью».

Ближе к финалу Гэдсби признается: она никогда не рассказывала эту историю до конца. Она умолчала о том, что тот парень вернулся и избил ее. «Он избил меня до полусмерти, и никто его не остановил!» — кричит она в зал. Она не вызвала полицию. Не пошла в больницу. Потому что считала, что не заслуживает помощи.

У нее слезы на глазах. В зале — тишина. И тогда она говорит: «Это напряжение теперь ваше. Я больше не буду снимать его с вас. Учитесь жить с ним. Потому что те, кто не вписывается в норму, носят его в себе каждый день».

Через несколько секунд она все-таки шутит — и напряжение отпускает. Это по-прежнему стендап, пусть и необычайно эмоциональный. Но я не хочу портить вам вечер. Вот вам факты повеселее. Самые смешные шутки в мире — длиной 103