Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр - Страница 36

этого уже никак нельзя сказать о высказываниях обо всем произведении и его универсуме — ведь они основываются на большой части сознательных или бессознательных реакций каждого читателя.

Силлепс до такой степени характерен потому, что он лингвистически реализует то, к чему стремится любой критический диалог — то есть к умиротворяющему процессу унификации. Унифицировать — означает исключить из комментариев все, что ни в какую не поддается упрощению, — то есть именно то, что всецело оживает в слиянии с текстом, что и называется его прочтением, — ради получения текста, общего для всех, идеального объекта для научного подхода, который устранял бы всю субъективность бессознательного.

Таким образом, чаще всего критический диалог, несмотря на видимость иного, есть поиски унификации, а не различия. Не только с точки зрения методик или концептов — которые стремятся сделать так, чтобы все прочитывали одно и то же, — но в самом своем стиле и в искусных его свойствах, в способе, которым он выравнивает, развивает и показывает тот текст, который предлагает обсудить собеседнику как иллюзорный объект общего пользования.

Эта проблема иллюзорной унификации отчасти связана с невозможностью отделить реальный персонаж от воображаемого. Наш обзор прочтений пьесы хорошо демонстрирует, как трудно бывает критикам провести разделительную черту между реальностью и иллюзией, между реальным обитателем нашего мира и придуманным существом. Это, очевидно, касается любителей истолковывать «Гамлета» психоаналитически, пытаясь даже реконструировать его детство. Но то же самое можно сказать и о текстах более серьезных — иногда, на крутом повороте к подобным формулировкам, в них тоже трудно отличить, где высказывания о самом тексте, а где — о выдуманных персонажах.

Следствием такой конститутивной неспособности языка разделить миры — оборотной стороны различения текста и референта — и является то, что каждый из нас имеет дело с единичными персонажами и личными мирами, которые иногда по ходу диалога могут соединяться в силу случайной тождественности с помощью компромиссных формулировок, чья основная задача — заставить нас забыть об автономии универсума, в котором живет каждый из нас.

Можно ли в таком случае восстановить критический диалог?

Если перед вами текст в его материальной достоверности, неверно полагать, будто все критические выступления равноценны и все они имеют дело с множеством разнородных текстов, воспринятых в их цельности без коммуникации, и между которыми невозможно установить даже самую малейшую связь. Мы, например, видели, как различаются степени правдивости в зависимости от типов высказывания и как некоторые из них поддаются как истинной, так и фальшивой логике.

В этой книге мы старались показать, что проблема диалога глухих объясняется трудностью обрести вне текста произведения референта для общего дискурса. И теоретически решением тут может быть закрепление этого референта в неподвижности, его иммобилизация. Или, если так предпочтительнее, уничтожение какого бы ты ни было силлепса, то есть сближение общепринятого текста с текстами единичными.

Можно поставить вопрос иначе — но это возвращает нас к тому, что попытаться иммобилизовать референта означает, стараясь сократить разрыв между общепринятым текстом и текстами единичными, сделать что-нибудь такое, чтобы субъект — особенно субъект бессознательный — не нарушал бы критического диалога, подчас даже делая его невозможным. Ведь если предположить, что все критические выступления проходят через внутреннюю парадигму, правдоподобно и то, что они отводят более или менее важное место субъективности бессознательного.

Таким образом, чем в выступлении больше описания текста и пересказа того, о чем в нем говорится, тем оно способнее сократить разрыв между текстом общим и текстами единичными. Экскурсы исторические также могут мотивироваться постоянной заботой об уточнении референта. Несомненно, Шекспир у каждого свой — что особенно верно, поскольку касается писателя, о котором осталось так мало исторических сведений. И все же неопределенность референта здесь может быть уменьшена открытием новых документов. Однако же не бывает таких документов, которые позволяли бы уточнить параметры несуществующего универсума или существа виртуального.

И в том и в другом случае — и это лишь два примера — все-таки не стоит недооценивать действие той самой внутренней парадигмы и способа, которым она придает каждому слову, отдаляя его от него самого, обновленный смысл. Таким образом, нейтрального описания не существует, и даже самый верный комментарий будет объединять произведение с вопросами, задаваемыми самому себе.

Наконец, желательно ли восстанавливать критический диалог?

А вот и другой аспект проблемы — нужно понять, желательно ли пытаться сократить в подходе к литературным текстам и сопровождающим их дискуссиям часть диалога глухих? И наш ответ на этот вопрос, безусловно, будет отрицательным.

Сколь бы странным и тревожащим ни казалось объединение десятка разных прочтений одного и того же текста — тем не менее большинство из процитированных или упомянутых нами прочтений представляют интерес. Не стоит искать в них открытия в тексте каких-нибудь истин — нет, мы имеем в виду то, что они выстраивают вокруг произведения личные миры, в которых некоторые читатели увидят и узнают элементы своего собственного универсума.

Исходя из этого, можно с уверенностью сказать: те критические выступления, которым удается сократить разрыв между единичными текстами, рискуют оказаться и наименее оригинальными. Они поневоле будут сторониться любой вовлеченности в тему бессознательного и стремиться к предпочтению комментариев, основанных на парафразе.

Мы же, в противоположность подходам, старающимся сократить разрыв между единичными текстами, — горячие сторонники тех подходов, что будут искать множественность. Такой подход не станет всячески стремиться к согласованию с другим, а, наоборот, будет искать в тексте то, что в нем есть от него самого и представляет один из многих, бесконечных потенциалов произведения.

Он постарается сохранить главную операцию дополнения, с помощью которой создаются и персонажи, промежуточные между каждым читателем и произведением, и благодаря которой мы и сами становимся его персонажами и обитателями. Он же даст право гражданства и право слова всем этим невероятным существам с одинаковым именем Гамлет, порожденным критикой, открыв им путь в наш мир и позволив занять в нем свое место. Эта операция и есть сам динамический процесс прочтения. И долг критики его поддерживать, а не аннулировать.

Стало быть, отдать предпочтение диалогу глухих — это вовсе не значит отказаться услышать другого, а значит уметь расслышать в каждом тексте, на перекрестье двух запутанных историй, все то, что есть самого необычного и особенного в собственной личности и в ее истории. Поскольку в конечном счете речь о поисках гармонии с самим собой — и, значит, о том тексте, которым, если можно так сказать, являешься ты сам.

Итак, вот крайность: можно, пожалуй, утверждать, что худшая угроза критическому подходу исходит из желания коммуницировать. Побуждение общего референта к желанию коммуницировать, конечно,