Даун Крик. Близнецы - Эжен Марсэль - Страница 24

надо, но непременно раз в год ты обязан её покормить, иначе сам станешь закуской. Знаешь, кому принадлежала эта красавица?

– Нет, какой-то знаменитости?

– Можно сказать и так. Тебе что-нибудь известно о Чистильщике?

Сердце бешено заколотилось от этих слов, и могу поклясться, что услышал какие-то приглушённые крики. Я помотал головой, чтобы избавиться от наваждения, и сказал:

– Нет. А кто это?

– Эх, молодёжь, вы, кроме своих певцов-дегенератов, ничего ни о ком не знаете. Чистильщик – это величайший серийный убийца двадцатого века. Убил как минимум пятерых проституток на Восточном побережье, и так и остался непойманным.

– Были и покруче серийники, – подумал я, но вслух озвучил, как мне показалось, резонный вопрос:

– С чего вы взяли, что это его вещь, если никто не знает, кто он?

– Говорю тебе, это его бритва. – Рассердился индеец. – Давай триста баксов и убирайся из моего магазина!

Я молча вытащил из кармана все деньги, которые заработал за прошлую неделю, вкалывая по ночам, как раб на галерах, и отдал старику. Он демонстративно пересчитал купюры и мелочь, подвинул мне коробку с бритвой и нож и резко произнёс:

– Проваливай, и чтобы я больше тебя здесь не видел. И помни, что я говорил тебе о бритве.

Я поспешно спрятал покупки во внутренний карман куртки и пошёл к выходу. На пороге обернулся. Старик так и стоял, не двигаясь с места, словно изваяние. Однако, клянусь, мне почудилось, что он плачет. Я хотел поблагодарить бывшего владельца бритвы, но передумал и вышел на улицу.

После полумрака магазина солнце ослепило меня. Пройдя несколько кварталов, я уже не мог понять, почему приобрёл эти два предмета за столь непомерную цену. Там, в магазине, мне казалось, что они мне жизненно необходимы. Но сейчас при взгляде на переливающееся золотом зеркало поверхности озера Юнион чары старого индейца рассеялись, и я не знал, куда деть свои нелепые покупки.

«Надо хоть получше рассмотреть, за что я отвалил все наличные».

Нож не представлял собой ничего интересного – обычная стилизация под оружие аборигенов, рассчитанная на туристов – лезвие около двадцати сантиметров, деревянная ручка. Но ножны из толстой кожи, расшитые разноцветными бусинами, выглядели эффектно. А вот бритва оказалась реально произведением искусства: изящная конструкция с несъёмным прямоугольным лезвием, которое при складывании пряталось в роскошную ручку, на ощупь из рога какого-то животного. На широком явно из высококачественной стали полотне красовалась чуть стёртая витиеватая гравировка «Soligen», а на на ручке я обнаружил едва заметную выдавленную цифру «13». На крышке когда-то чёрной глянцевой коробки дублировалась надпись «Soligen. Made in Germany». Я бережно взял в руку бритву, и мне послышался тихий шёпот, от которого я покрылся гусиной кожей. Я поспешил вернуть орудие Чистильщика обратно в коробку.

«Надо их где-то спрятать, – подумал я, – нельзя же всё время расхаживать по Сиэтлу с ножом и бритвой в кармане, а в общежитии хранить рискованно». Всплеск воды мне напомнил о любимом дубе, и, отправляя сообщение: «Привет, сестрёнка! Как насчёт поездки к родителям на выходных после дня рождения?», – я уже знал, где спрячу сегодняшние трофеи. Лишь придя в свою комнату вечером, я понял, что так и не купил А́ве подарок на день рождения.

***

Сестра крайне удивилась моему желанию посетить родные пенаты, но, тем не менее, не стала расспрашивать о причинах. В этом году А́ва справляла день рождения с друзьями. Впервые без меня. Этот праздник перестал быть нашим, теперь у каждого он был свой.

В ночь на четвёртое ноября я лежал без сна, вспоминая счастливое лицо сестры, когда она веселилась со своей новой «семьёй». Вчера я не удержался и решил пропустить занятия в колледже, чтобы поздравить А́ву с нашим общим праздником, надеясь застать её в одиночестве, но ошибся. Сестра, окружённая друзьями, больше не нуждалась во мне. Я смотрел, как А́ва смеётся над, несомненно, тупыми шутками соседки-феминистки. Глядя, как грубые ручищи другой подружки-афроамериканки блуждают по телу моей прекрасной сестры: сначала на уровне талии, потом опускаясь всё ниже, я почувствовал, что меня сейчас стошнит. Вопреки моему ожиданию, сестра не отпрянула с отвращением, а лишь чуть покраснела. Алкоголь, вкус которого до переезда не привлекал моего ангела, сделал своё грязное дело – А́ва ступила на путь разврата и похоти, она захотела стать частью мира Сиэтла.

Я вернулся к себе больной от обиды и разочарования. Больше никогда А́ва не принесёт мне втайне от родителей кусок праздничного пирога. Это был наш секретный ритуал. Начался он давно, с тех пор как родители перестали писать моё имя на торте рядом с именем сестры. «Изгнание» из семьи случилось аккурат в канун нашего шестилетия. Родители загодя готовились к этому знаменательному событию: закупили десятки воздушных шаров, которые обожала А́ва, пригласили соседских детей практически со всей округи, заказали шикарный торт с надписью «С днём рождения, А́ва и А́дам». Кулинарный шедевр доверили лучшему в городе кондитеру – матери одного из приглашённых детей. Увидев надпись на торте, он не поленился прийти к нашему дому и, обнаружив А́ву, невинно качающуюся на качелях, начал обзывать её сумасшедшей. Я тогда ещё не мог контролировать приступы ярости и избил мальчишку до полусмерти. Возможно, убил бы, если бы маман, увидевшая драку из окна кухни, не прибежала и не спасла гадёныша. Вот тогда впервые она процедила с перекошенным от ненависти лицом «чудовище» и вычеркнула меня из жизни семьи. Любые попытки сестры защитить меня пресекались. С тех пор после окончания вечеринки в день нашего рождения А́ва всегда приносила мне кусочек праздничного торта со свечкой, чтобы я тоже мог загадать желание. И вот, спустя двенадцать лет, я стал абсолютно одиноким.

Я не знал, что мне делать. Нечто тёмное во мне, обычно сдерживаемое любовью к сестре, нашёптывало мне, что я должен наконец повести себя как альфа и показать А́ве, где её место. К моменту нашей поездки в Даун Крик я почти решился поддаться внутренней тьме и уничтожить сестру. Покончить с её существованием раз и навсегда. Меня пугала такая быстрая перемена чувств к А́ве – ведь совсем недавно я боготворил её, не задумываясь, расстался бы с жизнью, защищая от любого, кто захочет причинить ей боль. А сейчас сам готовился совершить ужасный поступок.

Когда мы приехали к родителям, я позвал её на наше любимое место у реки под кроной дуба-исполина. Ничего не подозревающая А́ва легко согласилась. Когда мы пришли, и сестра повернулась ко мне спиной, чтобы полюбоваться на реку, я тихо достал из кармана бритву с целью покончить с