Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков - Страница 71

наконец вернулся.

На ферме пили третий день сряду. Со своего участка через хребет перевалил Юра Колесников, старший брат утонувшего летом Анатолия. Стол был поставлен во дворе, грязная клеенка на нем завалена огрызками и объедками, залита брагой. На литровую кружку, накрытую пресной лепешкой, – угощение душе, садились мухи и весело мельтешили, наслаждаясь дурманными запахами. Виктор поставил на землю рюкзак с флягой и сел, радуясь, что все-таки смог пересилить себя и добраться до места.

– Что у тебя глаза, как у мороженого карпа? – пристально вглядываясь единственным замутненным зрачком в лицо гостя, спросил новый хозяин фермы.

– Заболел! – тяжело вздохнул Виктор. – Видно, заразный клещ укусил.

– Ну да?! – со знанием дела возразил седеющий Юра. – От заразного откинул бы копыта через двенадцать часов.

Опять пили. Прежде Виктор был осторожен со спиртным, тем более в малознакомой компании, а тут выпил кружку выстоявшейся браги, вроде бы даже полегчало. Выпил еще и пожаловался:

– Всю ночь температура, бред. Алик сидит рядом, что-то бормочет…

– Так он вчера здесь был! – вскрикнула Варька, убирая со стола одной рукой, другой держась за край и мотаясь всем телом при каждом резком движении. Юра по-азиатски, в один глаз, с недоверием взглянул на нее:

– Снилось, что ли?

– В натуре… Удав в доме лежал пьяный, я – здесь, что-то делала. Приходит Алик, садится сюда вот, а я и забыла, что он помер. Кричу: «Удав, вставай, Алик пришел!» А он мне из дома: «Налей ему, пусть ночует». Я вот эту кружку и налила. Алик выпил… Всю. Я ему: «Оставайся ночевать!» А он: «Нет, пойду к Витьке…»

Удав, в хмельной задумчивости свесив голову, подтвердил:

– Помню! Было!

– Гонишь?! – покосился на него Юра.

Тот пожал плечами:

– Лежу – ни рукой, ни ногой. Варька со двора рычит: «Удав, Алик пришел!» Думал, она про Витьку, ну и говорю: «Налей ему, пусть ночует».

И Виктор вспомнил вдруг, о чем в бреду просил Алик: ему нужно было тело, чтобы в человеческом облике побывать здесь. Он тоже свесил голову, не желая ничего вспоминать, думать, и вдруг запел:

– На поминках не поют, – напомнил Юра. Налил себе из принесенной фляги.

Удав посипел-посипел, попробовав подпеть, возразил:

– Алик это дело любил.

«С чего это я распелся?» – удивляясь, подумал Виктор. Он никогда не пел, тем более в застолье.

Потом пили у чабана, с которым Алик был в приятельских отношениях. Чабан недавно прикочевал в долину Байсаурки и еще не поставил юрту. Его жена сдержанно ворчала, но прогнать гостей не смела и только дулась. Потом Виктору заседлали лошадь, и он поехал в гору, где пас скот другой чабан, считавший Алика другом. Высокое и плоское казахское седло удобно на равнине, на крутом же склоне Виктор то и дело соскальзывал с него на круп, мучая лошаденку. Булькала за пазухой фляжка с брагой. Опять пили на лысой вершине.

– Хороший был человек! – кряхтел молодой чабан. Про мертвых плохо не говорят. Он подыскивал слова, желая припомнить об Алике что-нибудь особенное и не умея выразить чувства по-русски, бормотал: – Хороший человек был, хоть и русский… А что?! Русский люди – честный, работящий. – Чабан нетрезво ухмыльнулся: – Только смешной – яйца красят… – И захохотал вдруг в полный голос, дергаясь всем телом.

– Какие яйца? – удивленно посмотрел на него Виктор.

– Ку-ры-ный! – давясь спазмами, лепетал чабан, катаясь по проклюнувшейся майской траве.

– На Пасху, что ли? – в недоумении скривился Виктор. – Что здесь смешного?

Чабан взглянул на его удивленное лицо и захохотал так, что слюна потекла по безволосому бабьему подбородку.

Виктор пожал плечами, посмотрел вниз, туда, где ставил юрту Джандильбай, простой чабан, вечно притесняемый начальством. На ферме копошились пьяные русские, у всех было много проблем, много обид, но отсюда, сверху, это казалось пустяком – малой, незаметной частицей бытия. Сама же жизнь, та ее часть, с которой всегда жаль расставаться, вот она – голубое небо, весенняя свежесть трав, дымки над домами и юртами и вся та грустная и радостная суета внизу. Странные были мысли. Чужие.

Вечером трещали сверчки, дышала прохладой река, пахло талой землей и навозом. Виктор с Юрием усаживали на заседланного ишака Варьку. Ишак – не будь дурак возить пьяных – стоял на месте. Юрка с Витькой наваливались на его круп, толкали, как машину. Ишак срывался с места, женщина падала на весеннюю траву и снова карабкалась на умное заседланное животное.

Затемно Виктор заполз на матрас, брошенный для него на пол, и полетел в бездну без особой надежды когда-нибудь выбраться из нее. По призрачной незнакомой долине к нему неспешно приблизились Алик и Анатолий. На их лицах светились доверчивые детские улыбки. Они подхватили его под руки, больного и пьяного, повлекли по блестящей тропе, только ноги успевай переставлять. Эй, да есть ли они, ноги? Не увидел Виктор своих ног. Разделились тьма и свет, не смешиваясь сумерками, каждое само по себе, как краски в тюбиках. Цвета стали гуще и ярче. Виктор увидел икону Троицы и вязь букв над нимбом. От иконы струился свет и проникал всюду, пронизывая тело, как мысль, и Виктор вспомнил свою жизнь по-иному: не грудой фрагментов-фотографий, а единым полотном. В жизни этой было много гадкого, а свет, как сверло дантиста в нерв, лез и лез в такие глубины души, куда и сам-то он никогда не заглядывал. И почувствовал он вдруг, что самое страшное впереди.

Толик с Аликом поддерживали его. В их в глазах мерцало сочувствие.

– Не оборачивайся! – прошептал Алик.

Виктор понял, что самое страшное находится уже за его спиной, не смог не обернуться и хрипло заголосил от ужаса. Спасительное сомнение мелькнуло в душе, и он ухватился за пустячную мысль, как за свой единственный шанс.

– Алик! Ведь на тебе грехов не меньше? – взмолился, глядя на покойного дружка. Тот ничего не ответил, лишь одобряюще улыбнулся. Виктор увидел вдруг его истерзанное тело на каталке и все понял: в той жизни Алик нес в себе звериное знание, что в конце пути заплатит кровью за кровь, своими муками – за принесенные другим. И, приняв это, Виктор наперед соглашался на такой же конец, чтобы уйти с наивной душой зверя, не знающего покаяния и душевной боли, которую он лишь мимоходом познал здесь.

И он вернулся к раскинувшемуся на матрасе телу, пожалел его и очнулся. Колотилось сердце, рубаха была мокра от пота, но все это было не важно: он понял, что выжил и поправится, хотя особой радости от этого не испытывал.

За печкой клацала бидоном Варька, сливая гущу, стонала и