Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон - Страница 88

к одному очень хорошему психиатру. Я всех тяжелых шлю к нему. Вот его визитка.

– Что? Нет, я к нему не пойду, док. Я же читал мелкий шрифт в страховой инструкции. Они покрывают только семьдесят процентов от лежания на кушетке, и то не факт. Может, в следующем году я смогу это себе позволить, а пока с деньгами туговато. Я вот еще что у вас хотел спросить. Скажите, я ведь не шизофреник? Может, параноидальный… Человек ведь может быть просто шизофреником, или одно без другого не бывает?

– Пожалуй, вам лучше рассказать о своих подозрениях подробнее.

– В последнее время я вижу узоры повсюду. Облака с лицами херувимов. Опавшие листья, выкладывающие на земле китайские иероглифы. Облупившаяся краска, похожая на точные очертания континентов. Капля крови, стекающая против часовой стрелки у мертвого голубя из клюва. Автомобильный гудок сбивает меня с толку – приходит мыслишка, а вдруг это архангел Гавриил трубит в свой рог. Всякое такое.

– О, я понимаю, Суини. У меня тоже такое случается. Но на всякий случай выпишу-ка я вам еще пару баночек вот этого…

Бич века: массовость. Массовая истерия, массовый гипноз, массовое производство, массовые убийства, масс-медиа, миграции человеческих масс, массовое вымирание.

Комментаторы по телевизору говорили, что Гитлер и Пол Пот выхолостили термин «геноцид». Холокост истощил накачанные мышцы пафоса и эмпатии, отвязал их от морали, пустил в погоню за каждым кроликом и сделал коллективное сознание черствым. После Теда Банди и Джеффри Дамера вся эта фигня с массовыми убийствами стала той еще скучной обыденностью. Общественное возмущение заперли на карантин и сослали в разрозненные ячейки – подпольные издательства, левые политические организации и благотворительные фонды. Человечество иммунизировали против страдания. Ужас стал просто белым шумом, страдание – пустым звуком, фоновой музыкой в торговом центре. Все были запуганы и при том – абсолютно, самоубийственно бесстрашны.

Возможно, так оно и было. Правда, правда, ничего, кроме правды от «А» до «Я». А потом одним замечательным утром здания на Пионер-сквер покосились [75], и сперва очень немногих, а потом и всех, обдало ушатом ледяной воды из ведерка суровых фактов. Ледники скребли здешние долины; метеориты когда-то проливались огненным дождем на эти земли, выбивали лунки и борозды на подложке океана, расплескивали космическую радиацию. Ну скажите, разве современная цивилизация забыла Везувий и Кракатау? Разве никто не знает, что мать-природа любит иногда поедать своих детей? По новостям твердят: «Никаких серьезных последствий», – но вскоре у граждан империи нервишки начинают по-всякому шалить.

Суини так и не добрался до офиса. Когда он вышел на площадь, где находились рынок фруктов и овощей, Мемориал ветеранам Вьетнамской войны и «Старбакс», вездесущий, как ракитник, его поход потерял смысл. Небо начало открывать свой широкий, беззубый рот, и этот рот истекал фосфоресцирующей слюной, слизью доисторических морских бездн.

Двери закрывались, жалюзи опускались, полицейские патрулировали, из мегафонов неслось отрывистое бормотание авторитарного утешения, а рты отвисли от шока, бившего даже по сияющим голубым сердцам копов. Печальные уборщики в масках выползали из закоулков – убрать рекламные щиты, собрать весь сор в совки на длинных ручках с ртами-крышками, очистить сцену для нового представления. Великий занавес начал опускаться – черный на черное.

Солнце мигало, напоминая продолговатого карлика, и казалось слегка недожаренным, как мягкий яичный желток. Воздух приобрел мрачные оттенки, словно отфильтрованный объективом бесталанного кинооператора – Такаши Фудзимото [76] заплакал бы.

Дрожь прошла сквозь город, сквозь все его балки и остовы, и ушла в скальную породу. А потом пришел звук. Глубокий, глубинный вздох, будто выдохнули огромные легкие. Люди ходили расширяющимися кругами. Люди спотыкались о застывшие машины. Людей рвало, и они хихикали. Люди прижимали к себе младенцев и Библии. Даже атеисты хватались за Библии. Собаки заваливались на бок и скребли лапами, пока из пасти не шла пена, а из глаз – кровь; голуби сбивались с курса и разбивались о витрины, расписывая гранит влажными мозаиками. Светофоры скакали с одного цвета на другой.

Суини пытался понять, что к чему. Его озадачивало, почему фигурки супергероев кувыркались, падая с подоконников высоток; почему рекламные щиты мигали случайными числами; почему в разломах и трещинах асфальта вспыхивали мелкие, голодные огоньки; почему стаи бумажных денег кружились в воронках, пока чайки сыпались вниз снопами; почему всем, казалось, было все равно. Это запись. Все кругом ненастоящее. Орсон Уэллс, вы молодец – поклонитесь и сядьте. Хватит, с нас вашей выдумки достаточно.

Суини уставился в салон красоты на первом этаже отеля – однажды какая-то местная знаменитость чуть не спалила все это здание, заснув с сигаретой после изрядного возлияния водкой. Под куполообразными шлемами-сушилками для волос никто не сидел. Все трутни куда-то делись, ужужукали прочь. Телевизор орал. Суини вцепился взглядом в изображение. Разверзлась бездна, и он в нее посмотрел. Изображение вцепилось в него; бездна ответила на его взгляд. Краткая борьба, а потом все кончилось. Мертвый немец засмеялся.

– КОДА—

Суини с трудом дошел домой, проделав опасный пятимильный путь под треснувшими мостами и через разрушенные кварталы. Ни одной машины. Ни одна птица не пела, ни один ребенок не кричал. Ничего, никого; один лишь неровный стук крови в шее да редкие раскаты грома, доносившиеся издалека, хотя на небе – ни облачка. Воздух наливался багровым. Он заполнял колышущееся небо; он разбухал.

Суини не торопился. Он шел ровно, как идется. Он был черепахой и радовался этому. Его «топсайдеры» с цельной подошвой запачкались и расшнуровались. Он споткнулся. Судя по всему, асфальт начал плавиться.

Суини не помнил ничего существенного. Разве что жюль-верновского француза и его желтую субмарину. Разве что разрозненные факты из мира биологии. Хоть и напоминающий медузу, хищный португальский кораблик таковой не являлся. Его тело – колония отдельных организмов-зооидов, развивающихся вместе, всю свою жизнь неразлучных. Его щупальца, тащившиеся следом, как донные тралы, содержали яд, и свою добычу кораблик глушил им, но не убивал, а потом пожирал заживо. Если небо, согласно зловещей алхимической трансмутации или в угоду дьявольскому трюку, вдруг поменяется с матерью-морем, этой колыбелью всего сущего, и если левиафаны поплывут в его шири и зависнут, мягко качаясь, над кишащими жизнью высотками, готовясь к пиршеству – что тогда надеть на выход?

Суини вспотел. Мысли, бессвязные и робкие, текли через его голову. Он решил, что поэты и художники, скульпторы и писатели, чокнутые теологи и их отчужденные родственники, мистики – все они были правы. Реальность – подручный реквизит, комплекс согласованных домыслов, консенсус самоограничивающих параметров и парадигм, ставших приемлемыми благодаря бесконечным спекуляциям, подпитываемым безумием, надеждой и дурманами