Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк - Страница 30

class="p1">— Когда?

— Час назад.

— Анализы могут быть некорректные.

— У меня вся жизнь некорректная. Давайте хоть что-то начнём.

Она посмотрела на него так, как смотрят медицинские работники на людей, которые пытаются шутить перед иглой. Сочувственно и без надежды.

— Руку.

Он отвернулся, когда она вонзила иглу. Кровь пошла в пробирку тёмная, послушная, деловая. Собственная кровь всегда удивляет: вот она, настоящая, без метафор, без литературных претензий. Всё, что ты называешь душой, страхом, любовью, стыдом, ходит внутри в красной тишине и никого не спрашивает, веришь ли ты в понедельник.

— Вам плохо? — спросила медсестра.

— Нет. Просто драматизирую кровь.

— Не надо.

— Постараюсь.

Она приклеила ватку, сказала не мочить, результаты будут вечером. Андрей вышел на улицу и почувствовал себя чуть более официально живым. У него теперь была дырка в вене и чек. Жизнь любила доказательства.

Лицей находился в старом районе, где Андрей не был со школьных времён. Он вышел из метро и сразу узнал запах: мокрый асфальт, булочная, холодная пыль, листья, которые гнили вдоль бордюра с достоинством старых чиновников. Школы, как и бывшие любимые, стареют предательски. Ты помнишь их огромными, страшными, решающими твою судьбу, а потом приходишь взрослым и видишь невысокое здание с облупленной лестницей, турникетом, пластиковыми окнами и вывеской «Лицей №…», будто всё твоё детское величие теперь прошло ремонт по муниципальной программе.

Андрей остановился у ворот. За забором бегали дети. Кричали. Толкались. Один мальчик ударил другого портфелем, и тот ответил так точно и грязно, что Андрей почти зауважал новое поколение. Девочка в белой шапке стояла у дерева и ела булочку с таким серьёзным видом, будто решала судьбу государства. На стене у входа висел баннер: «Мы воспитываем личность». Андрей усмехнулся. Да, спасибо. Личность потом двадцать лет пытается вытащить себя из ящика под кроватью.

Охранник у входа был широким мужчиной с красным лицом и маленькими глазами, в которых не было ни ненависти, ни доброты — только многолетняя усталость от чужих пропусков.

— Куда? — спросил он.

— К Марине Сергеевне. Я бывший ученик.

— Фамилия?

— Лаптев.

— Ученика или ваш?

— К сожалению, совпадают.

Охранник не оценил.

— Записывались?

— Нет.

— Тогда звоните.

— У меня есть номер.

— Вот и звоните.

Андрей отошёл к окну, достал телефон. Сердце колотилось почему-то сильнее, чем перед кабинетом Романа Игоревича. Начальник мог лишить его проекта. Эта женщина когда-то лишила его права считать свою боль литературой. Или он сам так решил. Но удобнее было винить её. Вина старого учителя — хорошая вещь: лежит себе в памяти, не спорит, не требует коммунальных платежей.

Он набрал номер.

Длинные гудки. Один. Второй. Третий.

— Слушаю, — сказала женщина.

Голос был старше, суше, но он узнал его сразу. Некоторые голоса не стареют, просто покрываются пылью. Внутри у него что-то встало по стойке смирно.

— Марина Сергеевна? Здравствуйте. Это Андрей Лаптев. Я у вас учился. Давно. В девяносто… то есть в двухтысячных. Одиннадцатый «Б».

Пауза.

— Лаптев, — повторила она. — Андрей. Вы писали мрачные рассказы.

Вот так. Не «здравствуйте». Не «как приятно». Не «напомните». А сразу — приговор, который пережил десятилетия.

— Да, — сказал он. — Видимо, это я.

— Вы внизу?

— Да.

— Поднимайтесь. Второй этаж, кабинет литературы. Охраннику дам команду.

Она отключилась.

Андрей стоял с телефоном в руке и чувствовал себя пятнадцатилетним идиотом. «Вы писали мрачные рассказы». Помнила. Значит, не случайная фраза. Значит, он был в её голове не просто фамилией из журнала, а мальчиком с мрачными рассказами. Это было приятно и обидно одновременно. Как найти свою фотографию в чужом кошельке и понять, что её носили не из любви, а в качестве предупреждения.

Охранник получил звонок, махнул рукой.

— Идите. Только бахилы.

Бахилы. Конечно. Перед встречей с прошлым надо надеть синие полиэтиленовые мешки на обувь. Иначе прошлое испачкается. Андрей натянул бахилы, чуть не порвал одну, прошёл через турникет. Коридор встретил его запахом школы: мокрые куртки, мел, столовая, дешёвое мыло, детский пот, бумага, страх перед контрольной и ещё что-то кислое, вечное, как юность. На стенах висели грамоты, фотографии выпускников, плакаты о толерантности и безопасности в интернете. В его время на стенах висели пожелтевшие портреты писателей и объявление «Не бегать по лестнице». Прогресс огромный: дети всё равно бегали, но теперь под взглядом ламинированной толерантности.

Кабинет литературы был почти тот же. Другие парты, интерактивная доска, пластиковые окна, но тот же угол света, тот же шкаф с книгами, та же доска, на которой мел всегда оставлял белую пыль, как перхоть образования. У окна стояла Марина Сергеевна. Маленькая. Вот что его ударило первым. В памяти она была высокой, почти страшной, с шеей журавля и голосом, который мог разрезать сочинение пополам. Теперь перед ним стояла пожилая женщина в тёмном платье, с короткими седыми волосами, тонкими руками и теми же бусами. Или похожими. Бусы лежали на груди, крупные, коричневые, и Андрей вдруг вспомнил, как они стучали по столу, когда она наклонялась к его тетради. Тук. Тук. Тук. Звук приговора.

— Андрей Лаптев, — сказала она. — Сколько лет прошло?

— Достаточно, чтобы я наконец решился прийти.

— Это много или мало?

— Для меня — неприлично много.

Она внимательно посмотрела на него. Без улыбки. Старые учителя умеют смотреть так, будто даже твоя щетина не выучила домашнее задание.

— Садитесь.

Он сел за первую парту. И сразу пожалел. Первая парта — место отличников, предателей и людей, которых хотят видеть слишком близко. В детстве он сидел у окна, на третьем ряду, чтобы можно было смотреть наружу и делать вид, что мир больше, чем класс. Теперь сел как послушный. Ненавидел себя за это. Потом решил не пересаживаться. Смешно в тридцать восемь лет устраивать революцию вокруг парты.

— Вы стали… — Марина Сергеевна подбирала слово.

— Помятым?

— Я хотела сказать взрослым.

— Это часто путают.

Она слегка улыбнулась. Очень слегка. Улыбка у неё была как тонкая трещина на фарфоре.

— Чем занимаетесь?

— Пишу тексты, которые никому не должны причинять боль. Для бизнеса.

— Реклама?

— Около того. Презентации, стратегии, смыслы без смысла. Всё как вы учили: конструктивное русло.

Она услышала укол. Не могла не услышать. Бусы тихо стукнули, когда она села за учительский стол.

— Значит, вы пришли за старой обидой.

— Я пришёл понять, почему один ваш комментарий жил