Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов - Страница 12

Ваниных планах. Пустить ее на сцену – бессмысленная глупость, однако, однако, однако… Мало ли что эта глупость даст, отказывать не стоит точно, разве не так? На всякий пожарный – так, кажется, говорил профессор-хоббит, Фома неверующий. В него не верующий.

Снова звонок. Ваня извиняется, по кровати перекатывается к тумбочке, хватает телефон – даже не смотрит на номер, – отвечает сурово: «Алло, я немного занят, надеюсь, это что-то срочное…» – и замолкает, застывает валуном, слыша испуганный голос Ларисы, плач Ларисы, мольбы Ларисы. Вскакивает, быстро придумывает новую сказку: матери плохо, она в больнице, срочно надо приехать, а Оля – доверчивая! – ахает, пока Ваня собирается, она знает – с его же слов, – что у матери сдает здоровье; тут он не врет, лишь приукрашивает, ведь он – художник лукавства. Оля не знает о Ларисе – теперь, когда вдруг появился папочка, и не узнает.

Ваня заказывает такси еще в квартире – ее тоже, как выяснилось, подарил папочка – и выбегает из подъезда в весенний вечер, но темнота его – не привычно-нежная и чарующая, обещающая скорую летнюю жару и звездное небо за городом, а пугающая, удушающая, гудроновая; даже горло першит, еще вздох-два – и задохнешься в густых сумерках. И вот опять – будто кто-то наблюдает за каждым его, Вани, шагом, но рядом никого нет, а по спине все равно мурашки. Такси подъезжает быстро. Прежде чем сесть и хлопнуть дверью – кажется, таксист добирался вечность, и призрачный взгляд несуществующего преследователя за это время успел заглянуть в такие глубины Ваниной души, в которые он сам боится посмотреть даже одним глазком, – Ваня слышит далекий смех, скрипучий, неотличимый от шума улицы, будто шины скрипят по асфальту.

В такси – ничего. Тишина. Музыка, шансон, реальность – простая и очевидная.

Тьма расступается перед фонарями и неоновыми вывесками, когда Ваня выходит из такси: розоватые, синеватые, желтоватые, зеленоватые, красноватые, бирюзоватые буквы невротически мигают, хотя, казалось бы, самый центр, здесь не бывает причудливых вывесок-мутантов – может, электричество сбоит, а может, Ванин страх просачивается в реальность, наполняет воздух, собирается в темно-фиолетовые, цвета синяков, тучи. Даже сейчас видно, как они затягивают небо, весенний дождь резок и бескомпромиссен, и прохожие – их ничуть не меньше, чем в любой другой день, только это Ваню успокаивает, – раскрывают зонтики: не пестрые, по обыкновению, от красно-желтых до белых, как в каком-нибудь мюзикле, а черно-серые.

Ваня спешит к галерее – поднимается ветер, взъерошивает волосы, нет времени поправлять, сделает потом, у зеркала, – и, отвлекшись на мигающие буквы названия, на полицейскую машину и курящего рядом товарища начальника – лицо каменное, безучастное, – спотыкается. Обо что? Непонятно. Только миг спустя понимает: его схватили за ногу и держат, не отпускают. Мурашки. Холод. Чего он так боится? Почему с трудом заставляет себя опустить взгляд?

Ничего страшного – просто нищий в бесформенной черной одежде и с глазами-пуговицами – еще один всплеск страха, – хотя нет, это лишь маленькие солнцезащитные очки с круглыми стеклами; да, просто нищий улыбается медными зубами – цветмет не сдает, а жует, нет другого объяснения, – и что-то бормочет. Ваня вслушивается, сам не понимая зачем, – дернуть бы ногой посильнее и пойти прочь, да мягко намекнуть товарищу начальнику, чтобы повнимательнее следил за бездомными. Здесь, в центре, Ваня никогда такой наглости не видел, окраины – другое дело; да, уйти бы, но Ваня вслушивается внимательно, как одинокая пенсионерка в слова телевизионного хироманта, как студентка в предсказания таролога, как холостяк в бормотание привокзальной гадалки: услышишь о семи годах изобилия – рассмеешься и плюнешь судьбе в лицо, услышишь о семи годах несчастий – запрешься дома, завесив все зеркала.

– Прыгай в мой котелок! – сипит нищий. Клацает зубами, свободной рукой поправляет съехавшие на нос очки – есть ли там вообще глаза?! Что за глупости?! – Я делаю из трухлявых людей, как ты, полезные вещи – ложки и пуговицы. Вас таких – миллионы. Полезай-полезай, др-р-ружок, а не то узнаешь, кто шагает за тобой по пятам!

Слова обжигают. Почему? Почему бессвязный бред вдруг так пугает, будто вот она, могила, прямо перед ним, вся в неоновых огнях, и на ней уже пляшут, дергаются в конвульсиях святого Витта? Руки холодеют. Ваня вырывается из хватки нищего – он больше и не держит – и бежит ко входу в галерею, не отвлекаясь на товарища начальника, беззаботно курящего. Замирает только у зеркала в гардеробе – поправляет волосы, глядит на испуганное лицо, пытается улыбнуться отражению. Глупо! Но, увидев собственные, будто почерневшие от страха глаза, понимает, что его так испугало – он ведь слышал эти слова уже десяток раз, сперва в постановках, которые отсматривал, готовя собственную, потом – со сцены на репетициях. Это что, пранк?

Он знает – нет. Но верит – да.

Сейчас надо решать другие проблемы.

Какая-то «Ночь в музее» или полнометражка про «Скуби-Ду», которую крестная подарила ему на CD-диске, и он влюбился в историю об ограблении музея и оживающих монстрах. В главном зале – тут три этажа, самый большой на втором, на первом – малютка с сувенирным магазином, а на третьем – мультимедиа-центр, – стоит Лариса, заплаканная, но непоколебимая, в любимом черном пиджаке с серебристыми стразами; черный, говорит, ее стройнит. Вслух Ваня никогда не соглашается, но в одежде любит Ларису больше, чем без, хотя вечно приходится делать вид, что и так, и так – одинаково. Рядом, на скамеечке для посетителей, сидит еще один товарищ начальник: записывает что-то в блокнот, иногда кивает и басит, успокаивая Ларису, срывающуюся на слезы, «ну-ну-ну»…

Вокруг – хаос: стекла разбиты, их осколки смешаны с осколками миниатюрных скульптур, картины порваны – по нордическим пейзажам, угадывающимся в клочках холстов, словно полоснули когтями; лучше бы забрызгали все супом, лучше бы приклеили себя к стенам – не веяло бы холодным страхом от каждого уничтоженного экспоната; не кричали бы мертвецы, не молили бы о помощи неслышимо, но ощутимо. «Еб вашу мать, – думает Ваня, даже внутренний голос дрожит, – ну почему именно сейчас? Как не вовремя, а!»

Лариса замечает его. С криком «Ваня!» бросается на шею, плачет, бормочет «Ну вот, никакой выставки, вообще больше ничего», а он нехотя гладит ее по голове, успокаивает все тем же «ну-ну-ну» и, желая побыстрее выбраться из объятий, отстраняется, протягивает цветной платок из кармана пиджака. Она вытирает слезы – тушь растеклась, помада смазалась; выглядит старше. Товарищ начальник откашливается, требуя внимания и по просьбе Вани – он кое-как смог вернуть себе чарующий медовый голос, волшебную флейту,