Часовой памяти - Коллектив авторов - Страница 2

себе, с теплотой, но немного отстранённо и даже чуть снисходительно. Случалось, что и не без лёгкой укоризны и в свой адрес, и ещё в чей-нибудь другой – своих сестёр, братьев, мужа, своих папы и мамы, другой родни и знакомых, которые в тот момент были и не были рядом с нами. Слушая их со взъерошенным сознанием и оголёнными чувствами, я содрогался и восторгался этими неимоверными, потрясающими историями.

Все те рассказы повторялись ими всегда,– так с годами мне представилось,– чуть ли не слово в слово. Но искренность чувств их, с которыми они рассказывали про нашу жизнь, повторяясь опять и опять по-новому, неизменно впечатляли изнова[6], притягивали, вовлекали, завораживали. Каждый раз я слушал их как впервые, вновь и вновь уносясь вместе с ними в их… – в наше прошлое. Ведь иначе не бывает, когда всё от всей души.

И никаких подделок или притворств в наших – в их и в моих – словах, чувствах, в восприятиях не было и в помине. И теперь, когда я вспоминаю те наши семейные «путешествия в прошлое», родные голоса, взгляды, переживания – сердечные, чистые, лучезарные – всегда со мною, во мне. Как будто бы все они – мои родные, даже те, которых я созерцал только по рассказам и фотографиям – рядом, вот прямо здесь и сейчас. Их теплота, их дыхание, их доброта – и тогда, и теперь – оберегают меня, придают силы, напутствуют праведностью и желают счастья.

Когда же их истории касались военных годин, то рассказы о моих дедах и прадедах укорачивались, становились отрывистыми, как сводки Совинформбюро[7]. Из них непременно доносилось так:

– Тогда Михаил Никитович написал заявление о снятии с него брони и отправке на передовую… И уже после сапёрного училища Василия отправили на Ленинградский фронт… Там, под Киевом, Григорий Николаевич был тяжело ранен…

Александровы

Однако так рассказывала только одна моя бабушка – мама моей мамы – Игначкова Анастасия Григорьевна, которой Михаил Никитович приходился мужем, Григорий Николаевич – отцом, а Василий – родным младшим братом её мужа. Так что первому я приходился внуком, второму – правнуком, а Василию – внучатым племянником (его хорошо помнила моя мама и, много рассказывая о нём из своих детских запечатлений, называла его дядей Васей; потому и я, впечатлённый её воспоминаниями, как своими собственными, вслед за ней стал звать его не иначе как «дядя Вася»).

Другая же моя бабушка, мама моего папы – Ежова Антонина Яковлевна, напротив, ничего и никогда не рассказывала о своём муже, моём деде – папе моего папы: Александрове Юрии Александровиче, в честь которого, собственно говоря, назвали меня. Возможно, это парадоксально, но я никогда не расспрашивал о своём деде: ни у неё, ни у своего отца. Точнее сказать – не настаивал на рассказе о нём. Лишь чем-нибудь вскользь, безотчётно затрагивая их память, я улавливал, но неосознанно, что их лица сразу же наполняются как будто бы сожалением о чём-то и даже страхом. Я инстинктивно чувствовал это. И даже непонимающе видел. Они словно что-то таили. О чём? О ком? О нём?

Чувство самосохранения, инстинкт выживания присущи любому, хоть раз в полной мере испытавшему на себе боль и страх. Но тут эти чувства были обращены ими не к себе, а в мою сторону. А я, подспудно и бессознательно понимая обоснованность такой их сокровенности, и ждал, и не просил от них непременного всеобъемлющего честного рассказа. Я даже не знал, не понимал, о чём спросить: ни одного документа, ни единой фотографии деда не было. Кроме единственного снимка, случайно попавшемуся мне на глаза ещё в самом раннем детстве: маленького, пожелтевшего – «обрезка» от большой фотографии. На этом неровном останке[8] прошлого был изображён человек в полный рост в военной форме и в пилотке с красной звездой: перед ним какая-то лужайка или двор, за его спиной деревянная стенка какого-то строения или плотный забор. На том артефакте ни лица, ни звания было не разобрать. Но бабушка сказала, что это мой дед.

В середине 1950-х годов бабушка Тоня дала запрос в Подольский городской военкомат на розыск своего мужа – моего деда. Через какое-то время пришёл ответ: мол, «в погибших не значится» и, дескать, «пропал без вести» – ни номера части, в которой воевал, ни места, где и когда пропал без вести Александров Ю.А., не было ни единого слова, ни ссылки хоть на какой-либо архивный документ.

Когда я «достаточно» подрос, чтобы начать осознавать всю значимость выражения «не быть иванами, родства не помнящими»[9], – а к тому моменту, как «подрос», мне было уже за тридцать, – я стал расспрашивать бабушку и папу о своём деде. Но всё было безуспешно: все мои многократные попытки выяснить у них что-нибудь раз за разом упирались в непреодолимую стену: то ли их незнания, то ли какого-то запрета.

Такая моя настойчивость, даже надоедливость, в напоминании им, что меня-де назвали в честь деда, и что моя честь, и даже обязанность, знать о нём хотя бы то, что знают они, привели лишь к тому, что баба Тоня показала мне тот самый «ответ» из военкомата. Она рассказала, что дед родился в Москве, что они с бабушкой поженились без согласия его родителей, и что его отец – мой прадед – в 1930-х годах был репрессирован и расстрелян. Именно поэтому в свидетельства о рождении сестры и брата моего отца, появившихся на свет после этого – в 1938-м и 1940-м годах соответственно, они были вынужденно записаны по фамилии бабушки. Так она поведала. И всё!

Понять, чем тогда это прозвучало для меня – «камнеизвержением» благодатного неба или же сбрасыванием меня с айсберга в бурю, – значит не разобраться ни в чём, во что такое «откровение» ввергло меня.

Но моё смятение оказалось недолгим. Даже можно сказать – мимолётным. Да к тому же отрезвляющим, проясняющим и настраивающим на правое дело: искать! Искать, искать и ещё раз искать! Искать, чтоб найти и разобраться!

Во-первых, мне стало определённо ясно, из-за чего мои расспросы о деде долго оставались без разъяснений. И то, почему в нашей семье на любые упоминания о нём было наложено эдакое табу. Всё сложилось так, что мои родные решили, что знание этих, пусть даже крохотных, подробностей способно резко повлиять и на меня, и на мою старшую сестру, на наши судьбы, причём не в лучшую сторону. Школьные годы моей сестры пришлись на 1965–1975 годы, а мои – на годы 1973–1983-й. И клеймо «правнуки врага народа» и «внуки пропавшего без вести» – в