Царь. Книга 3 - Никита Хорошев - Страница 20

Сюда, повинуясь моим указам о прощении долгов, снятии кабалы и личном служении, подобно весенним ручьям, стекались вызволенные из рабства или оскудевшие служилые люди со всех концов Руси. Они шли пешком, ехали на худых, стёртых до костей меринах, иногда впряжённых в разваливающиеся на ходу телеги, тащили за собой жён, детей и жалкие узелки с пожитками.

Мы въехали в Татарскую слободу — лабиринт узких, кривых улочек, застроенных почерневшими от времени и весенних паводков избами, перемежаемыми временными балаганами. Воздух здесь был сизым от дыма сотен костров, на которых приезжие варили скудную похлёбку. Запах палёной щепы смешивался с вонью немытых тел, кислой овчины, чеснока и прогорклого кваса. Вдоль заборов тянулись бесконечные ряды привязанных, тощих, как скелеты, лошадёнок.

Здесь ковался мой новый инструмент власти. Стременной и Опричный полки.

Я ехал неспешным шагом, окружённый кольцом хмурых телохранителей, и жадно вглядывался в лица тех, кто сидел у костров, чистил ржавые кольчуги песком или точил на точильных камнях дедовские сабли.

Они были страшны. Измождённые, с впалыми щеками, заросшие дикими, клочковатыми бородами. На многих зияли жуткие, плохо сросшиеся шрамы — следы татарских сабель, литовских копий или боярских плетей. Одежда на них висела лохмотьями, обувь просила каши, а у иных и вовсе ноги были обмотаны грязными тряпицами. С точки зрения любого лощёного ливонского рыцаря, что сражается на пирах, это был сброд, нищая ватага разбойников. Но я видел другое.

Я видел в их глазах голод. Не тот голод, что сводит желудок — к этому они привыкли. А голод по справедливости, по мести, по потерянной чести. Они годами гнили в долговых ямах, выгребали навоз на княжеских дворах, будучи потомственными воинами. Мой указ вырвал их из этой выгребной ямы. И теперь их злоба, их отчаяние, их сломанные, но не уничтоженные жизни принадлежали только мне.

Весть о том, что государь едет через Замоскворечье, разнеслась по слободам быстрее, чем летит стрела.

Гвалт у костров стихал. Люди, ещё секунду назад ругавшиеся из-за полена или чистившие конскую сбрую, замирали. Они поворачивали головы, вглядываясь в пыльную улицу, и, едва завидев всадника в простых одеждах, окружённого закованной в сталь охраной, роняли то, что держали в руках.

И падали.

Это не были церемониальные, нехотя исполняемые придворные поклоны, которыми меня тешили в Кремле бояре. Это было стихийное, фанатичное обрушение тел в пыль. Здоровенные, покрытые шрамами мужики, чьи руки привыкли рубить головы, валились на колени прямо в сухой конский навоз, в дорожную грязь. Они срывали с голов рваные шапки, прижимая их к груди, и сгибались в три погибели, вжимаясь лбами в раскалённую землю.

Я видел, как по сторонам дороги вырастают целые валы из коленопреклонённых спин. Из распахнутых дверей изб выскакивали женщины, таща за собой чумазых детей, и тут же падали ниц, не давая им поднять взгляд от дорожной пыли.

— Батюшка… Государь-надежа… Спаситель наш… — неслось со всех сторон глухим, многоголосым шёпотом, переходящим в рыдания.

Я ехал сквозь этот живой коридор поклонения, сохраняя на лице маску холодного, почти нездешнего спокойствия. Внутри же меня ворочался ледяной, циничный расчёт. Я не упивался их слезами. Я оценивал качество материала из которого мне предстоит выковать своё оружие.

Взгляд мой скользнул по фигуре воина в расцвете сил, стоявшего на коленях чуть впереди остальных, у самых копыт стражи. На нём не было даже ржавой кольчуги, лишь тонкий тигеляй защищал его тело, а в руках он мял шапку из овечьей шерсти. Был он худым, покрытым рубцами от оспы и мелкими шрамами, оставленными видимо наконечниками стрел. Но спина воина оставалась неестественно прямой даже в поклоне, а правая рука, лежащая в пыли, была плотно сжата в кулак. На большом пальце тускло белело костяное кольцо лучника — шибаток. Знак свободного конного стрелка.

Когда мой конь поравнялся с ним, он на мгновение вскинул голову. В его потемневших, запавших глазах не было рабского страха. Там полыхал такой дикий, первобытный огонь преданности, что даже мои бывалые телохранители инстинктивно потянулись к саблям. Этот воин, чьё имя мне было неведомо, смотрел на меня не как на земного правителя. Он смотрел на живого бога, который вырвал его из ада. Прикажи я ему сейчас перегрызть горло родному брату или с голыми руками броситься на пушки — он бы сделал это, не издав ни звука, лишь с улыбкой блаженства на растрескавшихся губах.

Я позволил себе едва заметно, на долю дюйма, склонить голову в его сторону. Он судорожно сглотнул, лицо его исказилось от невыносимого счастья, и он с глухим стуком впечатал лоб в пыль, зарыдав в голос.

Глава 9

— Чуешь ли, Иване Иванович? — не поворачивая головы, тихо спросил я Кубенского, который ехал рядом, бледнея и ёжась под тяжёлыми, ненавидящими взглядами, что украдкой бросали на его богатый кафтан с земли.

— Чую, государь, — сглотнув вязкую слюну, пробормотал князь. — Люд-то как по тебе извёлся… Яко на Спасителя зрят.

— То не на Спасителя зрят они, княже, а на свой меч карающий, — холодно поправил я его. — Запомни взгляд сей. Покуда тако на меня зрят, ни единый боярин в Москве спать спокойно не посмеет. Ибо стоит мне лишь кивнуть, и сия чернь рваная по камушку разнесёт любую вотчину, а хозяев на воротах же повесит. Власть моя не в грамотах пергаментных. Власть моя — в их чревах пустых, кои я наполнить сулил, и в поруганной их чести, кою я воротил.

Кубенский надолго замолчал, лишь судорожно повел плечами, словно отгоняя внезапный озноб. Дорогой, шитый жемчугом кафтан вдруг показался ему не надёжной защитой, а яркой мишенью для тысяч голодных глаз, которые мы только что миновали. Взгляд его, доселе полный боярского высокомерия, потух и сделался испуганным, затравленным. Я видел, как в его сознании рушился привычный мир, где знатность рода и туго набитый кошель служили надёжной охранной грамотой. Урок был усвоен. Теперь он, как и прочие, будет смотреть на меня не как на первого среди равных, но как на хозяина их судеб, способного одним словом вознести до небес или втоптать в кровавую грязь.

Мы оставили позади кипящие котлы слобод Замоскворечья, где в тесных, кривых переулках смешивались крики зазывал, визг пил на лесных складах, ругань возниц и плач детей. Густой, спёртый воздух, пропитанный запахами конского пота, дыма бесчисленных печей и кислой браги, постепенно сменился простором и свежестью. Городской шум отступил, растворился за спиной, и в наступившей относительной тишине стал слышен лишь мерный стук копыт да поскрипывание дорогой амуниции. Дорога выровнялась и пошла шире, а впереди, перерезая тракт от края до края, уже вырастал из земли длинный,