Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев - Страница 44

К оглавлению

дорогая,

Что путь мой долгим был.

Что не застал живой тебя,

Трус трусом иль глупец.

Уже мне не понять теперь, чем ведом был,

Но хочу, чтобы ты знала,

Что я искал то, что обещал.

Искал любовь и дружбу,

Красоту и радость,

Думал, что в том суть обещанья моего.

Но понял я однажды, что все это время

Я искал во всем отражение тебя.

Бросил Перепейка инструмент свой под ноги призрачной красавицы, развел руки в стороны и склонил полысевшую голову, готовый к погибели. Хороша получилась песня первого поэта земли нашей. Но мне та, что обо мне, понравилась больше.

— Пусть будет последней песней эта-а-а — песня про нас с тобой, Аленушка моя. Коль не нравится — можешь и уби-и-и-ить.

Улыбнулась Аленка. Развеялись тучи — ни дождя, ни ветра словно не было совсем.

— Выполнил ты обещание, — сказала она. — Верну тебе дар твой. — Взяла за сюртучок щегольской Перепейку и потянула в объятия. — И принимаю предложение твое.

— А? Какое предложение? — встрепенулся он.

— Будем любить друг друга вечно. Сочиняй же мне до скончания времен стихи с правильным стишным согласием и в песни оборачивай! Решено. Отправишься за мной ты в потусторонний…

— Буря! Буря, спасай, губят! — завопил Перепейка.

— Горите, чертовы пятки… — пробурчал я, встал кое-как и побежал спасать певуна.

Призрачная красавица оттолкнула своего любимого и схватила меня за горло, да так, что подняла от земли, а потом взмыла со мной и через мост в речку устремилась.

Ударился головой о воду, а как только пришел в себя, понял, что ухожу все глубже и глубже незнамо куда, ведь не было такой глубины в речке этой. Не мог я освободиться из рук призрачной более не красавицы — то было нечто страшное, тварями такими пугали нас царские кормилицы, когда непослушными были мы.

И сил моих не было сопротивляться ей.

Принял смерть свою как есть, глядя на темневшую луну. Ничего меня не держало в мире этом. Одно жалко — отдал жизнь за дурацкого певуна. Ведь мог хотя бы кузнеца спасти.

Как жизнь закончишь, так и запомнят.

Глава 21. Мы как солнце и луна

Когда глаза открыл, увидел над собой жителей Зеркального. И мужчин, и женщин.

— Живой, кажись, — сказал Петя.

— Живой богатырь! — обрадовался Пивола.

— Живой герой! — добавил Никола слово, мне не знакомое.

Когда мир на свои места встал, я приподнялся и спросил:

— А чего случилось? Вроде тонул вниз, а оказался вверху.

— О, я вам сейчас все расскажу! — объявил Петя и полез на мост. Всех жителей Зеркального собрал вокруг себя. — Одни из вас спали околдованные, другие струсили и в домишках попрятались. Я тут был и все видел! Буря схватился с призраком красавицы и в речку упал. Вижу, топит храбреца нашего, гадина. А потом как из лесу выпрыгнет дьявол какой-то косматый, в речку как нырнет и тебя вытащит! Ох же страшнючая тварь была! А еще я, кажись, мертвяка видел. Призрак разъяренный схватил его и давай топить, а мертвяк все всплывает и всплывает, как бревно. Устала возиться с ним и сбежала, а тварь за нею погналась в лес. А потом вспыхнуло оттудова что-то такое, будто пламя, и не раз. И услышал я в голове ее голос, обещавший, что больше не сунется к нам, этой тварью оберегаемым.

— И я услыхал такое в голове!

— И я! — заговорили мужики.

— Думается, сбежала навсегда! И проснулись все! — завершил историю Петя.

— Я тоже тут был, но ничего такого не видел! — громко произнес Перепейка. Именно что произнес, а не пропел, и оттого удивился так, что слезы из глаз потекли. А потом, взяв гусли, заиграл и запел:

— Быть может, Петя наш ударился головою?

Ведь не могло чудо такое произойти под луною!

Чтобы что твари, что жмуры… чую сказку нутром!

Ох, заигрался же, Петька, ты с крепким питьем.

Иди-ка ты, родненький, в кроватку, проспись.

И для защиты от навей поскорей женись!

Рассмеялись все от песни, да и сам он обрадовался, что стишное согласие на язык вернулось. И никто более Чуденя и Мурку не упоминал.

Подлетел ко мне Клюв и сел на плечо.

— У-у!

— Знамене! — закричал какой-то старик с посохом. — Необычная совушка! Благородная, на плечо присела! Рыжая!

— Знамене! Знамене! — обрадовались все.

— Рыжая? — Смотрю, да вроде какой был, такой и остался Клюв. Ну, с тремя рыжими перышками на голове. Всегда были. — А где Марфа? Марфа!

— Жива твоя дочурка! — ответил кто-то из толпы.

Поднялся. Заныла нога, будто стрелою пронзенная. Растолкал я толпу, вижу, сидит Марфа там же, где я ее оставил.

— Храбрец! Молодец! Удалец! — провожали меня возгласами, по рубахе мокрой хлопая.

— Марфа! — вырвалось будто из груди.

— Вижу, ты справился, — сказала она. — И сам не погиб.

— Если хочешь знать, я ничего не сделал. Это певун и все остальные.

— Мы видели все ее глазами. Для всех, кто уснул, это был будто ее сон.

Я протянул ей руку.

— Примешь помощь богатыря?

— Себе помогай. Еле ходишь, папонька.

Не взяла за руку. Сама встала.

— О, привет, красотуля, — она взяла на руки Клюва.

— Знамене! Знамене! — продолжал старик с посохом.

— А это кто? — спросила Марфа.

— Говорил тебе, женщина! В каждой деревне бывает старик с посохом, опытом жизненным умудренный. Это, видимо, ихний.

Вернулись в «Пчелку». Слушали сказы местных, потом песни Перепейкины, от пережитого совсем спивающегося. Не останавливался его рот — все сочинял да сочинял рифму.

— А как ты ее потом! Вот так и вот так! — мял какой-то мужичок передо мной свою накидку из козьей шерсти. — И победил! Я не видел, но знаю, что так и было оно!

— Так и было, — кивнул я.

— Того и гляди, к утру сменят название деревне. И не Зеркальным будет, а Буревым, — усмехнулась Марфа, но улыбки на лице ее не было. Даже я взбодрился больше обычного, а она, наоборот, в задумчивость канула, с тоскою перемешанную.

Пока она в окошко глядела на ночь особенно яркую, я вдруг захотел взять ее за руку, крепко сжать, успокоить. Только потянулся, а она разворачивается. Успел кружку взять и допить то, что на донышке оставалось, будто так и задумывал.

— Почему со всеми не празднуешь? — спросил я.

— А чего праздновать?

— То, что морок спал. Что призрак красавицы иль навь сгинула. Что никто больше топиться не будет.

— Глупые мужчины