Блистательная Серена - Джеральд Марзорати - Страница 53

власти? Профессор философии Нью-Йоркского университета Кваме Энтони Аппиа, уделивший немало времени изучению данного вопроса, выразился так: «Как личность соотносится с идентификацией — вопрос, конечно, сложный»21. Фотографии, подобные снимкам Уильямс на обложках журналов, объединяют в себе и образ, и устремление. Для всех нас личность — это нечто более глубокое, более многообразное, чем цвет кожи и телосложение. Видя Серену на обложке журнала, вы, кем бы вы ни были, все равно не Серена. И все же, почему бы не взглянуть на Уильямс, прежде чем начать разговор об образе и личности? Почему бы не черпать вдохновение и уверенность в фотографиях Серены, хотя бы для того чтобы выяснить для себя, почему и для кого вы хотите выглядеть именно так и кто вы, в конце концов, есть?9

Летом 2002 года, незадолго до начала Открытого чемпионата США, 31-летний Пит Сампрас, который уже двигался не так быстро, как раньше, которому теннис давался уже не так легко и который подумывал о завершении карьеры, вернулся к своему старому тренеру Полу Анакону. К шоку теннисного мира, Сампрас, посеянный 17-м, взял титул, обыграв в финале Андре Агасси, и вскоре после этого ушел из спорта. У Анакона, позже тренировавшего и Роджера Федерера, есть своя теория о том, как с возрастом теннисист теряет свое превосходство: «Я всегда понимал и до сих пор понимаю, что гениальность не отнимешь22. То есть не бывает так, что ты вдруг раз — и перестаешь быть великим игроком. И все же невозможно — и я тому свидетель — удерживать свое превосходство на протяжении многих лет».

Навыки теряются постепенно и не все разом, как не проходит за один день и величие — вера в себя, жажда к победе и способность, находясь под давлением, находить в себе новые силы. Игроки угасают медленно, но бесповоротно, словно быстросокращающиеся мышечные волокна. С течением времени, полагает Анакон, величие начинает мерцать. Оно вдруг может вспыхнуть под конец карьеры, но светиться каждую неделю уже не будет никогда, и не стоит искать волшебную кнопку, когда для победы требуется ничто иное, как величие.

В женском финале Уимблдона Серена Уильямс встретилась с румынкой Симоной Халеп. Тем облачным субботним днем зрители бурно приветствовали ее появление на корте и, если они читали букмекерские прогнозы (а англичане всегда их читают), были полностью уверены в победе американки. Из 10 матчей, сыгранных этими теннисистками друг против друга, Уильямс выиграла девять: в последний раз — на Открытом чемпионате Австралии. На траве Серене нет равных. До этого финала Халеп ни разу не проходила дальше четвертьфинала. Начав год на первой строчке, она опустилась до восьмого места, проиграв в четвертьфинале Открытого чемпионата Франции, на котором годом ранее одержала уверенную победу. По пути к финалу Уимблдона она обыграла лишь одного сеяного игрока. По ту сторону сетки от Уильямс могла стоять Наоми Осака (но она вылетела в первом круге) или Каролина Плишкова (уступила в 1/8), но это была Халеп. У Уильямс, по крайней мере на бумаге, появилась возможность, которой она так ждала с момента возвращения в теннис после рождения дочери, — шанс завоевать рекордный 24-й Шлем, первый в роли матери.

Но финалы мэйджоров играются не на бумаге. На пороге 38-го дня рождения внутри Уильямс не зажглось ни одной искры былого величия, и с разгромным счетом 2:6, 2:6 она уступила Халеп. Скорость первой подачи не шла ни в какое сравнение с тем, что демонстрировала Серена в предыдущих матчах (ни одна не перевалила за 193 км/ч), и всего два эйса. Прием, особенно с бэкхенда, был слабым, как, впрочем, и большинство ударов с отскока. Уильямс всегда начинает медленно, но в этом случае ее игру нельзя было назвать даже медленной. Уже через 11 минут она уступала 0:4. К тому времени всем стало ясно: это не ее день.

Возможно, все дело в нервах. На нее явно давило неистовое желание получить еще один чемпионский титул. Возможно, из-за проблем с коленом она сыграла недостаточно много матчей в сезоне. А может быть, такой относительно простой путь до финала — ведь многие лучшие теннисистки не добрались даже до одной четвертой — дал ей ложное представление о полной готовности ко встрече с Халеп. Все же Халеп была топовым игроком, чемпионкой. Последние две недели на Уимблдоне она превосходила всех своих соперниц, двигалась по скользкой траве так, будто под ногами грунт, и уверенно била с отскока, повышая скорость ударов.

В ту субботу Халеп захватила с собой на финал все свое величие, и оно ни разу не померкло. Она назвала этот матч лучшим в своей карьере. Подавала Халеп удивительно метко, особенно в пересечение центральной линии и линии подачи. (Уильямс, которая в предыдущих матчах превосходно работала на приеме, в этот раз заработала всего один брейк-пойнт, но не реализовала его.) Халеп уверенно отбивала удары с отскока, посланные Уильямс, — такое редко увидишь, а Серена не раз ошарашено наблюдала, как приземляется в нескольких метрах от нее или пролетает мимо очередной мяч, приносящий очко Симоне. Защищаясь, румынка отправляла один мяч за другим на ту сторону корта, заставляя Уильямс вступать в длинные розыгрыши, большинство которых Халеп записывала на свой счет. Четыре раза Симона взяла подачу Серены. Ей удалось присмирить Уильямс — слышались лишь редкие крики и всего два или три «Come on!». Через 56 минут все закончилось. Самое разгромное поражение в финале Большого шлема за всю такую продолжительную карьеру Уильямс.

После победы Халеп вела себя как никогда беззаботно и оживленно. Она смеялась. Она широко и постоянно улыбалась. Она повторяла слово «счастлива», хотя за все эти годы очень редко так о себе говорила. Когда один из журналистов спросил: «В какой момент карьеры Вы почувствовали, что можете победить на Уимблдоне?» — Симона, не задумываясь, ответила: «Сегодня», — и снова засмеялась.

Уильямс по понятным причинам была мрачнее тучи. После рождения Олимпии она трижды доходила до финала Большого шлема. Но не выиграла ни одного сета. Серена общалась с журналистами вскоре после окончания матча. Она не могла объяснить или просто была не в настроении объяснять недочеты своей игры — почему, как сказал бы Анакон, ее величие не проявило себя. Как бы то ни