«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд - Страница 74

а дальше – ничего (80/129).

Это старомодное зеркало, эта нимфа, этот образ вневременной женской красоты и множащихся отражений перекликаются и с пассажем из «Партии в шахматы» (насколько два набоковских предложения, при всем их комизме, выразительнее длинного элиотовского описания!), и с фрагментом о нимфе, «с пируэтом выпархивающей, чтобы <…> преклонить колени в лесу перед алтарем» (строки 413–416). Обратим внимание и на то, что этот «триптих» напоминает о «триптихе или трехактной пьесе» того вечера, когда Хэйзель впервые спрашивает о значении трех слов из «Четырех квартетов».

В эпизоде с туннелем юный принц отворачивается от двери Ирис Ахт и убегает в компании своего друга, точно так же как Пит Дин в последний вечер Хэйзель поворачивает назад от дверей бара и отправляется, по его словам, на условленную встречу с товарищем, о которой он якобы забыл. Чарльз II по пути к двери Ирис Ахт становится чем-то вроде Красного Короля из «Алисы в Зазеркалье». Позднее, в горах, он встречает Гарх и оставляет ее за минуту до страшной встречи с тем, что считает собственным отражением в «прозрачно-индиговом растворе» горного озера. Бежав из Зембли, Чарльз II встречается с Дизой на Лазурном берегу, и тут Кинбот рассказывает душераздирающие сны короля, в которых ее образ «навсегда» остался таким, каким он был, «когда он впервые сказал ей, что не любит ее. <…> этот удар оставил на зеркале непоправимую звездообразную трещину, и с тех пор ее образ в его снах был заражен памятью об этом признании, как какой-то болезнью <…>. Скорее сутью, чем фактической темой сна, было постоянное отрицание того, что он не любит ее» (433–434/243).

Эти образы зеркал, отражений и отвергнутых женщин вторят образу нимфы, порхающей перед зеркалом в рекламном ролике, который передают по телевидению в тот момент, когда Пит Дин бросает дурнушку Хэйзель, как вторят и зеркально перевернутым в «поуповском» отрывке отражениям женской красоты у Элиота. Смерть Хэйзель стала следствием ее несчастной непривлекательности, но теперь она оказывается способной сотворить из своего поражения подлинную красоту – и в воображении Кинбота, и в поэме отца.

Песнь Первая открывается серией исключительных в своей виртуозности зеркальных образов, куда более оригинальных и значимых, чем прохладно мерцающие отражения, которыми Элиот открывает свою «Партию в шахматы». Как мы сейчас знаем, сама Хэйзель, присутствие которой в «лазури» стекла подразумевается Шейдом, стоит за королем Альфином, чья гибель, по всей видимости, и становится источником образа свиристеля в строке «альфа». Рассказывая о последнем вечере Хэйзель в Песни Второй, Шейд стилизует описание телевизионного рекламного ролика таким образом, чтобы – в отличие от вступления – в строках этих не было прямых отсылок к какому-то определенному зеркалу, но чтобы в то же время они «отражали» и отражения из «Партии в шахматы», и зеркало из «Похищения локона». Поуп показывает Белинду красующейся перед зеркалом, а Шейд вспоминает это место – горькая ирония! – в тот самый час, когда Хэйзель остается отвергнутой из-за своей непривлекательности.

Но именно Хэйзель вдохновила этот образ и оставила свой знак в этих строках с помощью «зеркальных слов» и перевернутого имени Т. С. Элиота. По всей видимости, Хэйзель, первоисточник земблянских фантазий, и заставила Кинбота вообразить королеву Бленду – для того, чтобы имя это послужило катализатором воображению ее отца-поэта, которое противопоставит образ Белинды Поупа богатому аллюзиями образу красавицы у зеркала из Элиота. Король Альфин летит навстречу своей смерти в самолете, названном «Бленда-IV» в честь его царственной супруги. Звено, скрепляющее, с одной стороны, Бленду и Белинду, стоящих за образом лесной нимфы, а с другой стороны, Альфина, смерть которого вдохновляет свиристеля, подсказывает нам, что Хэйзель с самого начала поэмы помогала своему отцу достойно ответить Элиоту.

Ощущение пустоты собственного мира заставляло Элиота отчаянно искать поддержку в религиозной традиции. Также и Хэйзель жизнь казалась леденяще уродливой и пустой, но на том свете она обрела чувство полноты, которое старается прибавить к отцовской вере в щедрый замысел бытия. Хэйзель помогает отцу ответить на образ бесплодно блистающей красоты из «Партии в шахматы» завораживающими отражениями из первых строк поэмы и неброским образом зеркала, стоящего перед лесной нимфой. Столь трагически непривлекательная в жизни, но теперь куда более счастливая, способная обратить в богатство даже свое прежнее страдание, Хэйзель благодарно дарит Кинботу зеркальный мир Зембли, а своему отцу все новые и новые образы красоты, умноженные отражениями.

Переворачивая имя Элиота в поэме своего отца, дух Хэйзель сигнализирует о том, что именно она побудила Шейда в «Бледном огне» зеркально отразить, перевернуть, затмить те самые «Четыре квартета», которые однажды вечером соединили семью Шейдов в столь памятном разговоре. Хэйзель делает так, что начало поэмы оказывается заключено в ее конце, в бабочке Vanessa, вдохновляющей Шейда, в деве озера Омега, которая ведет его к Альфине, к Альфину, к свиристелю, к строке 1000, возвращающей к строке 1. Средствами, недоступными даже воображению ее отца, Хэйзель добивается того, чтобы в его четырех песнях мир безвременности пересекся с временем, чтобы конец привел к началу гораздо более захватывающим и изобретательным, гораздо более скептическим и в то же время волшебным путем, чем тот, которым движутся претенциозные потуги в «Четырех квартетах»29.

13. От Зембли к Аппалачии: тема контрапункта

Сводя отголоски воедино

Нет ничего странного в том, что роман «Бледный огонь» полон всевозможных отголосков и перекличек, особенно если принять во внимание то, что Хэйзель отразила и преобразила в нем свой жизненный опыт, каким он дан в трагическом центре поэмы «Бледный огонь», в Кинботову Земблю, такую Земблю, что смогла бы вдохновить ее отца. И все же в романе много отголосков и перекличек – среди них, как ни странно, и самые значимые, – остающихся незамеченными.

Предлагая читателям многочисленные задачи – отчасти пересекающиеся, отчасти независимые друг от друга, – Набоков не может предугадать, какая из этих задач будет решена первой каждым читателем1. В моем случае первым оказалось следующее решение, к которому я пришел, отбросив гипотезу о Шейде как о едином авторе, но я не говорил об этом решении до сих пор, потому что, с одной стороны, место ему в конце повествования, а с другой – потому что сейчас считаю, что для каждого преданного шейдианца, каким когда-то был я, более вероятно первое решение – это открытие тождества Хэйзель и бабочки Vanessa. На этой последней, «синтетической» стадии решения задач «Бледного огня» само решение может привести к необходимости решить следующую задачу, но сделать это будет легче благодаря уже существующим решениям. Читатели, которые следили до настоящего