«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд - Страница 13

способ удовлетворить собственную страсть к тайному замыслу, к тому, что в Песни Третьей он, говоря об озарении, называет «каким-то зерном в зерне». Непосредственно перед строками «Мирно проходит день под непрерывный / Тихий гул гармонии» Шейд пишет:

«Туманный залив» – была моя первая книга (свободным стихом);

За ней – «Ночной прибой»; потом «Кубок Гебы», моя последняя колесница

В этом мокром карнавале, ибо теперь я называю

960 Всё «Стихи» и больше не содрогаюсь.

(Но эта прозрачная штука требует заглавия,

Подобного капле лунного света.

Помоги мне, Вильям! «Бледный огонь».)

Может сложиться впечатление, что Шейд пытается придумать заглавие-затычку, причем делает он это не совсем уверенно. Последняя строка приведенного отрывка подсказывает, что он мог позаимствовать заглавие у Шекспира, и если мы возьмем в руки конкорданс к произведениям Шекспира, то увидим, что наше предчувствие нас не обмануло:

I'll example you with thievery:

The sun's a thief, and with his great attraction

Robs the vast sea; the moon's an arrant thief,

And her pale fire she snatches from the sun;

The sea's a thief, whose liquid surge resolves

The moon into salt tears.

(Timon of Athens, IV, 3, 435–440)

Я приведу вам пример воровства:

Солнце – вор, своим великим притяжением

Оно обкрадывает морскую ширь; луна – закоренелая воровка,

Свой бледный огонь она выхватывает у солнца;

И море тоже вор, его текучий прилив перегоняет

Свет луны в соленые слезы.

(Тимон Афинский, IV, 3, 435–440)

Когда-то Шейд следовал общепринятой академической традиции заимствовать названия для своих книг в произведениях других авторов (традиция эта удостаивается решительного осуждения Кинботом), но потом вкусы его изменились, и он стал называть свои сборники просто «Стихотворения», но сегодня у него есть оправдание: подходящая к концу поэма настойчиво нуждается в имени. С присущей ему скромностью Шейд подбирает название, подразумевающее, что его собственное произведение – лишь бледный отблеск того жара и света, которые над пространством англоязычной литературы источает Шекспир4.

На самом деле название, позаимствованное Шейдом у Шекспира, тоже резко иронически пародирует практику присвоения чужих фраз, потому что оно хитроумно похищено из речи Тимона, осуждающей вселенское воровство. Даже самоуничижительное уподобление поэмы «капле лунного света» («some moondrop title» – Второе издание Уэбстеровского словаря поясняет, что «moondrop» – это «магический эликсир, проливаемый, согласно преданию, луной») вторит образу из монолога Тимона и перекликается, как и фрагмент шекспировской пьесы, из которого заимствовано название, с образами отражения, открывающими «Бледный огонь»5.

И вот на исходе дня и в самом конце поэмы, описывая в заключительном стихотворном отрывке закатное солнце, «приливающую тень и отливающий свет», Шейд еще раз отзывается на образы прилива и света из «Тимона Афинского», еще раз возвращается к началу поэмы, в точности воплощая высказанное им в конце Песни Третьей желание подражать тем, кто играет «в игру миров <…> / <…> Узор творя / Из случайностей и возможностей». Чуть выше Шейд признается, что ему вполне хватит «и того, что [он] мог в жизни / Найти хоть какое-то звено-зерно» («link-and-bobolink»). Это странное утверждение также лукаво связывает (links) саму идею связи (linkage) с названием американского рисового трупиала (птицы bobolink), как в конце «Бледного огня» Шейд соединяет финал поэмы с ее началом с помощью «темной» бабочки «ванессы с алой перевязью» – визуальной отсылкой к ярко-красной полосе на крыле другой птицы – свиристеля.

Рассматривая всю поэму целиком с командной высоты более позднего отрывка, мы понимаем, что образ свиристеля, убитого ложной лазурью оконного стекла, ассоциируется у Шейда с людьми, которых он потерял: его родители были орнитологами, и, как мы узнаем из Комментария, мексиканский свиристель Bombycilla shadei был назван в честь отца поэта; Хэйзель за час до своей смерти стоит перед «лазурным входом» гавайского бара, только что пережив грубый отказ. Как свиристель в начале поэмы отражает в себе образы тех людей, которых Шейд потерял, так бабочка ванесса в конце – это интимное подношение единственному близкому человеку, который остался у поэта, – его жене Сибилле. Задолго до этого подношения, рассказав историю своей школьной любви к Сибилле, Шейд обращается к ней:

Приди и дай поклоняться себе, приди и дай себя ласкать,

270 Моя темная, с алой перевязью, Vanessa, моя благословенная,

Моя восхитительная atalanta! <…>

Мы сорок лет женаты. <…>

Я люблю тебя, когда ты стоишь на траве,

Вглядываясь в листву дерева: «Оно исчезло.

Такое маленькое. Оно, может быть, вернется» (все это

Шепотом нежнее поцелуя).

Я люблю тебя, когда ты зовешь меня полюбоваться

Розовым следом реактивного самолета над пламенем заката,

Я люблю тебя, когда ты напеваешь, укладывая

Чемодан или фарсовый одежный мешок с круговой

Застежкой-молнией. А всего сильнее я люблю тебя,

290 Когда задумчивым кивком ты приветствуешь ее призрак,

Держа на ладони ее первую игрушку или глядя

На открытку от нее, найденную в книге.

В самом начале последнего дня работы над поэмой Шейд еще раз обращается к жене:

И все время, и все время, любовь моя,

950 Ты тоже здесь, под словом, поверх

Слога, чтобы подчеркнуть и усилить

Насущный ритм. Во время óно, бывало, слышали

Шелест женского платья. Я часто улавливал

Звук и смысл твоей приближающейся мысли.

И все в тебе – юность, и ты обновляешь,

Цитируя их, старые вещи, сочиненные мной для тебя.

В заключительном отрывке поэмы не только прилетает назад бабочка ванесса, которую Шейд ассоциирует с Сибиллой, но поэт видит из окна саму жену, причем такой, какой он любит ее «всего сильнее»: стоящей в саду, у дерева, и любовно вглядывающейся во что-то в «пламени заката» в то время, как заходящее солнце «доходит / До двух последних окон старого доктора Саттона»; или в мгновения острой боли, когда «задумчивым кивком» Сибилла приветствует призрак их дочери, вызванный какой-то незначительной реликвией ее прерванной жизни. Шейд видит тень Сибиллы «близ карии», того самого дерева, которое поэт неразрывно связывает с детством Хэйзель:

У меня там была любимая молодая кария

50 С крупными темно-нефритовыми листьями и черным, щуплым,

Источенным бороздками стволом. Закатное солнце

Бронзировало черную кору, по которой,