«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд - Страница 115
- Предыдущая
- 115 / 139
- Следующая
115
Антитезис: пере-прочтение
«Антитезисный» уровень решения задач «Бледного огня» – или стадия пере-прочтения, как я назвал ее в БоВН, – вовлекает нас в процесс открытия и решения множества «локальных» проблем, по большинству касающихся реалий вымышленного мира и деталей Кинботовой биографии, лежащих в основе его искажений. В ходе этого процесса мы продолжаем замечать присутствие множества других паттернов, неотложность решения которых также продолжает нарастать. Ниже я предлагаю три миниатюрных решения таких локальных задач.
catkin (рус. соцветие-сережка; «летунок» в переводе Веры Набоковой)
Кинбот наш единственный источник информации о столь многом в «Бледном огне»: не только о самой земблянской саге, но и о своих отношениях с Шейдом – и здесь Кинбот, конечно, фокусируется на своих попытках заставить Шейда писать о Зембле. Хотя Кинбот документирует, что Шейд несколько раз разговаривал с ним, сам Шейд ничего не пишет о Кинботе. У нас нет никаких независимых от Кинбота свидетельств, разъясняющих отношение Шейда к Кинботу; мы даже не знаем, что Шейд думает о нем и называет ли он его «Кинбот».
Если – как на то, по всей видимости, указывают некоторые фрагменты «Бледного огня» – земблянин Чарльз Кинбот (или Чарльз II, или Карл Ксаверий Всеслав) на самом деле является русским В. Боткиным (обзор доказательств в пользу этого прочтения: см. раздел «Происхождение Кинбота» Главы 7 БоВН), как к нему обращается Шейд? Когда Кинбот указывает, что Шейд звал его «Чарльз» и упоминал его как «профессора Кинбота» (см. прим. к стр. 894), является ли это простым вымыслом, равно как и все остальное содержание этого примечания, где завсегдатаи клуба академического персонала принимают за данность не только существование Зембли, но и имя Кинбот и внешнее сходство между Кинботом и недавно низложенным Чарльзом II Земблянским? В нашем распоряжении нет никаких других свидетельств, и проблема нью-уайской идентификации этого изгнанника, будь он Кинботом или Боткиным, так и остается загадкой столь же неразрешимой, что и реальное соотношение Антитерры и Терры в «Аде».
Может быть, однако, в нашем распоряжении есть один фрагмент поэмы «Бледный огонь», который пусть и косвенно, но подразумевает Кинбота или, что более вероятно, Боткина. На протяжении Песни Четвертой Шейд размышляет о своем творческом процессе и природе вдохновения. Он останавливается на идеях, которые приходят к нему в самые неожиданные моменты: так, например, утро его «лучшее время» для сочинительства – особенно когда он бреется:
<…> Лучше любого мыла
То ощущение, на которое рассчитывают поэты,
Когда вдохновение и его ледяной жар,
Внезапный образ, самопроизвольная фраза
Пускают по коже тройную зыбь,
920 Заставляя все волоски вставать дыбом <…>
Несколькими строками ниже он описывает, как его воображение рыщет повсюду – на улице у дома, в далеких краях, – пока он продолжает бритье:
И пока безопасное лезвие с хрустом и скрипом
Путешествует через страну моей щеки,
Автомобили проезжают по шоссе, и вверх по крутому
Склону большие грузовики ползут вокруг моей челюсти,
И вот причаливает безмолвный корабль, и вот – в темных очках —
Туристы осматривают Бейрут, и вот я вспахиваю
Поля старой Зембли, где стоит мое седое жнивье <…>
Это, разумеется, не Зембля Кинбота, а Зембля, столь часто упоминаемая в англоязычной литературе восемнадцатого века вообще и Александром Поупом в частности.
Ниже Шейд указывает, что Сибилла каким-то образом всегда оказывается рядом с ним в прямом и метафорическом смыслах, во всех его творениях:
И все время, и все время, любовь моя,
950 Ты тоже здесь, под словом, поверх
Слога, чтобы подчеркнуть и усилить
Насущный ритм.
Приступая к финалу своей стихотворной автобиографии, Шейд оглядывает опубликованные им сборники, от «Туманного залива» (англ. Dim Gulf), с его позаимствованным у Поупа заглавием, указывая, что ему более не по душе практика давать книгам аллюзивные заглавия:
теперь я называю
Все «Стихи» и больше не содрогаюсь.
(Но эта прозрачная штука требует заглавия,
Подобного капле лунного света. Помоги мне, Вильям!
«Бледный огонь».)
Приближаясь к финалу поэмы все ближе, Шейд описывает окружающую его обстановку:
Мирно проходит день под непрерывный
Тихий гул гармонии. Мозг выцежен,
Коричневый летунок и существительное, которое я собирался
Использовать, но не использовал, сохнут на цементе.
Быть может, моя чувственная любовь к consonne d'appui, сказочному дитяти эхо,
Основана на чувстве фантастически спланированной,
970 Богато рифмованной жизни.
Как отметил Чарльз Лок23, фраза «летунок (англ. ament) и существительное, которое я собирался / использовать, но не использовал» побуждает нас к идентификации «существительного, которое [Шейд] собирался использовать» как «catkin» (рус. соцветье, сережка – «летунок» в переводе Веры Набоковой), т. е. слово, являющееся единственным английским синонимом слова ament. Почему Шейд столь настойчив в своих указаниях на слово, от использования которого он отказался?
В контексте описания своих источников вдохновения, подсказанного Поупом и прочими маршрутами его воображения до самой Зембли, роли жены в его слово– и рифмотворчестве, призыва к Шекспиру предоставить ему заглавие поэмы, над которой он в данный момент работает, не желает ли Шейд – весьма деликатно – противопоставить здесь эти источники неотвязным и бесплодным попыткам Боткина вдохновить его на создание земблянского эпоса (которому Кинбот даже придумал название «Solus Rex»)? С одной стороны, Шейд слишком деликатен, чтобы упомянуть в своей поэме соседа, который, как он знает, безумен; с другой – он преисполнен сочувствия к этому соседу и не желает объявлять о своем отказе от источника вдохновения, который «Кинбот» пытается навязать ему. Не именуя Боткина прямо, Шейд подразумевает
- Предыдущая
- 115 / 139
- Следующая