Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев - Страница 240

240

с этими, которые в летучей кастрюле, бредит Древним Египтом, кажется. Сфинкс какой-то у него на уме. Ещё что-то. Мост египетский. Есть ли такой в природе? Помнишь, на Родосе в огороде мы видели ослиное яблоко? Я тогда тронул его ногой, и оно распалось на полдесятка смарагдов! Это была зелёная – очень зелёная! – разновидность онитиса, справлявшего в нём вечерю. Вот истинная алхимия, из праха созидающая алмазы и из распада дистиллирующая жизнь золотую. Извини за выспренние слова, любимая Лизанька моя.

Ещё добавлю, пока не сплю.

Я никогда не был приверженцем какого-либо режима. Да, я был за фашистов, но Гитлера и трёх других его «Г» не принимал ни как человеков, ни как политиков. Я социалист, не националист. Я даже, скорее, интернационалист – не в коммунистическом смысле этого длинноногого слова, не в смысле интернационала для бедных, а в смысле объединения национальностей на основе общего, нормального управления. Помнишь, как взбудоражила сумрачные умы моя работа „Фашистский социализм“? Помнишь? Как все кусали меня в печати! Я был рад этому. Наконец-то открылись истиные мотивы тех, кто когда-то пел мне хвалу за „Сердце очарованного мечтателя“, за мой фантастический „Библиополь“… Я вдруг оказался в заштате. Прислонясь к дверному косяку, я понял, что вчерашние улыбки были оскал шакалий и те, что пели мне недавно хвалу, верно служат властям предержащим, тем, кто выдаёт им подтяжки на поддержание их вечно падающих штанов. Как-то я неправильно всё пишу… Лиза дорогая, прости. Слава Господу, это там, на Земле осталось. Здесь я мёртвый, здесь громогласье каких-то безумных труб марсианских. Этот вот, например, корабль, куда он плывёт? Что им нужно? Не понимаю. Теперь, мне кажется, он todvogel, свиристель, птица смерти, птица чумы… Но, может быть, так и надо?»

Мороморо подбрил древней электрической бритвой «Харьков» левую бородавку на правой своей щеке, умылся чем было (а было нечем – только влага, что скопилась на стёклах воздухоплавательной кабины от смердения наших отяжелевших за время полёта лёгких), посмотрел на меня, сказал:

– Лунин, слушай, вот тебя на Землю живым вернут по постановлению суда Уроборосова. А у меня пальцы рук окривели, ног тоже. Кожа ссохлась, левое яйцо распухло, натёрлось, что ль? Старость это, Лунин. Старость пришла на Марс. Была мёртвость, а стала старость. Дело ль? Молодости хочется, Лунин. А не будет её уже. Не будет! Я ж по Аристотелю жил. Раз «А» – значит «А». Раз «Б» – значит «Б». «А-Бэ-Вэ-Гэ-Дэ» то есть. Потом понял, что всё здесь на четвёртую букву, на букву «Г», на этом долбаном марсианском Марсе. Крокодил не ловится, не растёт… этот… как там в песне?.. кокос…

– Папа, а кокос – это что? Жрут его или им любуются? – раздался Алиев голос.

– В жопу его вставляют, – Алии ответила Белия. – Чтобы не выпердёживалась. Одеревенеть можно от твоих жлобатских вопросов.

На это Алия, как древнегреческая Диана, схватила в руки безрукую Афродиту и хотела запустить ею в Белию. Но Мороморо остановил её.

– Лубочность ваша меня поражает, дамы! Вкупе с вашей ублюдочностью! Вы в каком университете учились? Не в Ухте ли? Не в Сорбонне? Не в Жиздре ли? Тра-та-та, говорит пулемётчик? Тра-та-та, говорит пулемёт? Пиявок на вас нема́! Пьющих человечию кровь, учморыши. Хватит шерстню чесать! Итак уже обчёсана до пупа, давайте собирайтесь в кулёк и айда громить интервентов. – И запел:

Над водой туман без края,

За туманом блеск штыка,

Ой, не пить вам, самураи,

Из Хасана ни глотка…

– Эй, подпевай, пехота, – закончил он. Потом хрюкнул и сказал Эннеаде: – Как советовал мне однажды многомудрый евангелист Лука, приготовляйте себе влагалища не ветшающие. Ибо надо.

Эннеада ему ответила:

– Ты, папаня, прими чё-нить кислотненького на грудь, может, полегше станет? А то вон как рожа сияет грубостию. И ваще вали отселева во славу горнолыжного спорта!

– Отставить, коминтерн вашу мать! Лунин, скажи им слово. Я ведь для них никак. Обмылок марсианских царей.

– Недомылок, – сказала Делия.

– Недоумок, – сказали из-за кустов, выставив вперёд три ствола какого-то немыслимого орудия.

– Етить твою привинтить! – сказали минутой позже, когда нацелились на нас из трёхстволки. – Васька-марсианин у вас? Макабров ему пригнали, четыре с половиной вагона. Теперь бабло пусть нам гонит. Не то подавим кромешным залпом, как завещал батька наш атаман Григорьев, светоч неугасимый наш.

– Макабров пригнали, значить? Несвежие, полёжанные, небось? Слипшиеся? С душком портянным, цефалоторакопаги лживые?..

– Ты чё, отец, надсмехаешься? Щас вдарим из всех калибров – та́к слипнешься после, что усохнешь весь, отколу́пывавшись. Ваську давай, страшило! Выводи его деньгами вперёд.

– А не в зад? – Мороморо поковырял в пупе, вынул из него насекомое, марсианского пуповика-кожежора. – Нам макабры ненадобны. Васька – вон он, в теньке отлёживается. К нему ссыпайте свои вагоны. Он заплатит, деньги у Васьки есть. Уходим тихо, – подмигнул он Эннеаде и Лунину. – Кондомов хватит, чтобы взлететь. Ветер попутный. – Мо-Мо крикнул тем, кто кустовался в кустах: – Слышь, товарищи-господа, не знаю вашу фамилию! Ракетный комплекс «Марс-240 М» интересует ли? Ракетоторпеды «Фома УЕБЮ-11»? Дешево отдам, коли надо.

– А покажь, – сказали из-за кустов.

– Да вон там, – сказал Мороморо и махнул ногой в подовражье, в котором Васька-марсианин засел. – В ямке они схоронены, где синий стебелёк и два листика… Привет передавайте Григорьеву, батьке вашему атаману. Давай! – зашептал он ужасным шёпотом притихшей настороженно Эннеаде. – Вздымай корабль, улетаем! Быстро, быстро! Нам ещё этого собирать, – кивнул он кивком на Лунина, – на Землю живых.

Марс был бледный. Не добагровела ещё красная планета до багреца. Самое время упаковывать чемоданы.

Белия приоткрыла веко:

– Лунчик, не улетай, а?

Белька прикрыла веко.

Делия сказала сквозь сон:

– Прости меня, дуру вредную.

Гелия, недоспавши, сказала:

– Хватит вам, спите, девки.

Остальные ничего не сказали, спали.

Меленько протренькал атомный будильник зарницу.

– Лунин, айда, встаём! – Мороморо, как шут халдейский, стоял над кривоскрюченным Луниным. – Я тебе, дураку живому, уже десять чемоданов упаковал, а ты всё спишь, как в гробу покойник. И кофров четыре пары. На Землю ж, не куда-нибудь едешь. Там одёжа потребна разная.

Лунин потянулся, снял сон.

– Островок-то свой я продал. – Мо-Мо почесал в затылке. – Домой возврата нет, так сказать. Теперь мой дом – летучий кораблик этот. Любовь до гроба моя смертельная. Родственников, конечно, куча, – кивнул он на похрапывающую девятку. – А толку?

Лунин протёр глаза.

– А цель? – спросил он, зеваючи.

– Цель, ты сказал, Лунин? Чего ради типа летим? Того ради типа летим, что без цели, просто летим. Ради полёта. Мало тебе? Ты скажи, Лунин, ты во сне давно ль

240