Барин - Дмитрий Шимохин - Страница 4

теперь еду и радуюсь, что вернулся.

«Ну вот. Дожили».

Пролетка притормозила у высокой чугунной ограды. Все то же: кованые ворота, крыльцо, колонны. Ничего не переменилось, а показалось, что не был тут полгода.

Степан отворил, принял пальто и трость, распорядился насчет поклажи. Скользнул взглядом по перевязанной руке — и не сказал ничего.

— Извольте, Арсений свет-Иваныч. Анна Францевна в малой гостиной изволят пять чай.

Опекунша сидела в кресле с высокой резной спинкой, прямая, в темном домашнем платье. Подняла голову, оглядела нас обоих — быстро, одним движением.

— Живые, — сказала она. — Садитесь, мсье Дюбуа, и вы, Арсений.

Дюбуа садиться не стал. Он выпрямился посреди гостиной, как перед строем.

— Сдаю вам его с рук на руки, мадам. Жив и относительно здоров.

— Относительно?

— Относительно, — твердо повторил француз.

Дальше пошел доклад.

И он был превосходен. В нем имелись гостиница, панихида, погост, уроки французского, соблюдение режима дня и умеренность в пище.

Анна Францевна слушала, не перебивая. Один раз чуть повела бровью, но промолчала.

— Благодарю вас, мсье Дюбуа, — сказала она, когда он выдохся. — Вы исполнили все, о чем я просила.

— Служу мадам. — Он помялся. — И осмелюсь просить. Мне бы отдыха. Дня три.

— Три дня ваши. С понедельника уроки.

— Мадам.

Он раскланялся и вышел, я поднялся следом.

— Одну секунду Анна Францевна, мне стоит попрощаться с учителем, — обратился к ней, и она кивнула.

В передней Степан подал ему пальто и удалился.

— Мсье. Я так и не рассчитался с вами. — И, вынув двести рублей, подал ему.

Дюбуа посмотрел на деньги. Потом на меня. Взял, пересчитал глазами и спрятал во внутренний карман.

— Уговор есть уговор, — сказал он.

И, помолчав, добавил тише:

— Мсье. То, что нынче говорил мадам, я говорил не за это.

— Знаю, — кивнул я ему.

— Отдыхайте, мсье Арсений. — Он помедлил у двери. — И ногу берегите. Она вам еще пригодится, вы ведь непременно куда-нибудь на ней побежите.

Дверь за ним затворилась.

Я вернулся в гостиную.

Степан вошел с подносом, оставил и растворился. Графин со смородиновой настойкой и рюмка — ей. Чайник, лимон на блюдце, сахар колотый — мне.

Анна Францевна налила себе и пригубила.

— Ну. Рассказывай, как Москва.

— Большая. Грязнее, чем у нас, и теплее. Народу тьма, и все куда-то бегут.

— Гостиница как тебе? — улыбнулась она.

— «Славянский базар» великолепен. В ресторане стеклянная крыша и фонтан посередине. Купечество завтракает в шубах и громко говорит.

— Знаю. — Она чуть усмехнулась. — Мы там с покойным мужем бывали, только фонтана еще не было. Кормили сносно?

— Так, что Дюбуа молчал за столом. У него это высшая похвала, — хмыкнул я.

Уголок ее рта дрогнул.

— Модеста Аполлоновича видел?

— Видел. Продержал час, поил чаем и вынул из меня вдвое больше, чем я собирался сказать. Кланяться велел и передать, что он на вас не в обиде.

Анна Францевна опустила глаза на рюмку и ничего не ответила.

— Что спрашивал?

— Про меня, про приют.

— И что ты ответил?

— Правду как есть, что стараемся, мастерские там ставим, а вы за нами приглядываете.

Она смотрела на меня несколько секунд, а потом кивнула.

— Он сказал, что я у него на смотринах, — добавил я. — Прямо сказал, в самом начале.

— Узнаю. — Она разгладила платье на коленях. — Он всегда предупреждает, и все равно все выкладывают ему все.

— А на прощание письмо дал. К сыну.

Анна Францевна медленно поставила рюмку на столик.

— К Александру? — свела она брови.

— К нему. Он по Департаменту торговли и мануфактур служит, перевели сюда, в Петербург.

— Я и не знала, — протянула она и посмотрела на меня непонятно. — Ты хоть понимаешь, что тебе дали?

— Да, Модест Аполлонович так и сказал: помогать или нет — сын решит сам.

— Он и не мог сказать иначе. — Опекунша откинулась на спинку. — Модест Аполлонович за все годы мало кого к сыну посылал. Ты третий на моей памяти. Как там он говаривал-то: сын мне не собственность и не имение, чтобы им распоряжаться.

Она помолчала, а я не нашелся, что ответить.

— Береги это письмо, — сказала она. — И не суйся с ним, покуда нужды нет. Такие двери отпирают один раз.

Она отпила и спросила уже иначе — тише:

— Панихиду отслужили?

— Отслужили. Крест поправят и оградку подновят к весне. Деньги оставил при церкви, с запиской.

— Хорошо.

Помолчала, глядя в окно, за которым сыпал мокрый снег.

— Постоял у нее?

— Постоял, — кивнул я серьезно, продолжая смотреть в окно.

— О чем думал? — неожиданно спросила Анна Францевна.

Вот тут я и запнулся.

— О том, что поздно приехал, — неожиданно для себя ответил я.

Анна Францевна кивнула и больше не спрашивала. Она умела не спрашивать — этому, по-моему, учатся дольше, чем всему прочему.

Я потянулся за чашкой. Взял левой, и вот тут она заметила.

— Стой. — Голос переменился. — Руку покажи.

Я закатал рукав.

— Упал, — сказал я. — Неудачно, на лестнице, и ногу потянул.

— Тебя пару дней не было, — произнесла она. — И ты умудрился упасть.

— Оно само, — пожал я плечами и улыбнулся.

— Оно у тебя всегда само, — сощурила глаза Анна Францевна. Она взяла рюмку, посмотрела на нее и поставила обратно, не отпив.

— Анна Францевна. Я там человека одного встретил.

— В Москве? — Она не подняла глаз. — Кого же?

— Мирона Сергеевича.

Глава 2

Глава 2

Рюмка в пальцах Анны Францевны качнулась, настойка плеснула на скатерть, а она этого даже не заметила.

— Что-о-о?

— Мирона Сергеевича, — повторил я. — Управляющего приюта.

Она поднялась, придерживаясь за подлокотник, и постояла так, будто проверяла, держат ли ноги.

— Ты… Ты его… — Договорить не смогла и начала сызнова: — Живой?

— Живой, — кивнул я.

Ответила она не сразу. Дошла до окна и встала к нему лицом. Мне сделалось неуютно.

— Полгода, — проговорила она наконец, и голос вышел чужой. — Я его хоронила. В мыслях, раз двадцать. В канаве, под забором, в реке, и всякий раз мне делалось легче. Думала, что его убили, надеялась на это.

Она усмехнулась в стекло.

— Хорошая я христианка.

Я промолчал, потому что любое слово тут било бы мимо.

Анна Францевна обернулась, и лицо у нее было мокрое, по щекам бежали дорожки слез.

— Где? — выдохнула она.

— В Москве.

— Своими глазами видел? — вздохнула она тяжко.

— Своими и говорил с ним, — кивнул я.

Она сделала два шага, остановилась посреди гостиной и оглядела ее.

— Как он? — тихо спросила она.

— Плохо, — выдал я.

— Я не о том. — Голос ее дрогнул.

— Армяк с чужого плеча,