Бабник: Назад в СССР 3 - Роман Фабров - Страница 46

девица работящая, к труду привычная. Так что смело подавай документы и ни о чём не думай. С твоей головой любой конкурс на раз-два пройдёшь, я в этом даже не сомневаюсь.

— Ну конечно, подавай документы и ни о чём не думай… Тебе просто говорить, — Танька тяжело вздохнула, подпёрла подбородок кулаком и уставилась в облупившуюся штукатурку стены. Там, под мутным выпуклым стеклом в дешёвой рамке, желтела типографская репродукция васнецовских «Богатырей». — Конкурс — это полбеды. Ты, Лёш, стипендию вузовскую видел? Смех, да и только! На неё даже нормально в столовой не поешь — разве что один гарнир возьмёшь. Студенты знаешь как живут? Если родители кому-то из села осенью мешок картошки да банку солений не пришлют — хоть зубы на полку клади.

А моя мама… — голос её дрогнул и сорвался. Она сглотнула и продолжила тише: — Я же вижу, как она крутится. Ей и так несладко. Она одна всё наше хозяйство на себе тянет: то с этой проклятой абонентской книжкой в тесной кассе ЖЭКа стоять, чтобы свет оплатить, то зимнее пальто мне достанет, потом ещё неделю бегает к портнихе ушивать. Копит-копит, а я те же туфли сношу за сезон… Пять лет моей учёбы она просто не потянет. Не потому что не хочет. Просто надорвётся. А я висеть у неё на шее все эти годы, пока диплом выдадут, не желаю. Вот честно, Лёш, пойду я лучше после школы сразу работать, помогу ей хоть чем-то. Может, хоть на телевизор чёрно-белый накопим…

Я молча смотрел на неё, чувствуя, как внутри ворочается несвойственная мне, прагматику до мозга костей, глухая жалость. Танька ведь действительно заслуживала другой судьбы, а не этого бесконечного выживания между очередями за синей птицей и штопкой капроновых чулок на электрической лампочке. Я потянулся вперёд, обнял её за плечи и крепко прижал к себе. Она уткнулась носом мне в шею, шумно и прерывисто выдохнув. От её волос пахло земляничным мылом за четырнадцать копеек, но сейчас этот запах казался мне роднее любых французских духов Светланы Андреевны.

— Слушай меня, глупышка, — тихо произнёс я, поглаживая её по спине. Прямо через тонкую ткань халатика я чувствовал, как она мелко вздрагивает. — Хватит нести околесицу. Ни на какую фабрику ты после выпускного не пойдёшь. Подашь документы в институт, как положено, и будешь там учиться. А я обязательно что-нибудь придумаю. Деньги, Тань — мы это решим. Есть у меня кое-какие мысли, так что голодать точно не будешь. Обещаю.

Она подняла голову. По щеке сползла чёрная дорожка размазанной туши, а зелёные глаза смотрели недоверчиво и испуганно.

— Правда? — дрогнувшим голосом спросила Танька. — Лёш, честное слово?

— Честное слово. Вот увидишь, — уверенно отозвался я и осторожно стёр пальцем тёмную каплю с её подбородка.

Она замолчала. За стеклом медленно кружились снежинки, оседая тонким слоем на подоконнике, будто пытаясь навсегда замести следы сегодняшнего дня.

Достав из кармана носовой платок, я аккуратно принялся стирать тушь с её щеки и чувствовал, как даже на меня давит сплошная безысходность и неопределённость этого времени. В моём родном двадцать первом веке такая девчонка, как она, с её умом и горящими глазами, могла бы выбирать любой вуз, любую дорогу — всё было открыто. Здесь же её горизонт упирался в рёв заводского гудка, синий рабочий халат и заочное обучение в лучшем случае, когда после восьми часов у станка от усталости уже нет сил ни конспекты писать, ни о чём-то мечтать.

— Слушай, Тань, — я пересел поудобнее на край кровати, развернувшись к ней лицом. — Сорок целковых стипендии — это, правда, слёзы. Я вот что подумал… Раз уж ты грезишь институтом, ты поступишь, и у тебя всё получится. Я в тебя верю. А насчёт денег есть у меня одна умная мысля.

— Расскажешь? — она шмыгнула носом, машинально заправляя выбившуюся прядь волос за ухо.

— Репетиторство, Танечка, — обронил я, а мой прагматичный разум мгновенно набросал простенькую, но стопроцентно рабочую комбинацию. — Понимаешь, о чём я? Родители двоечников и оболтусов, особенно из партийных или зажиточных семей, душу готовы продать, лишь бы их чада выпускные экзамены не завалили и в аттестате троек не нахватали. А уж за поступление в приличный вуз они любые деньги отвалят.

— Да кто же ко мне пойдёт? — растерянно захлопала ресницами она. — Я же сама ещё школьница…

— Пойдут, ещё как пойдут, — цинично ухмыльнулся я и аккуратно приподнял её подбородок, чтобы она не прятала взгляд. — Забыла, кто у нас в школе комсомольский вожак? К Игорьку то и дело бегали мамаши с папашами, плакались, прося повлиять по комсомольской линии на их нерадивых отпрысков и подтянуть по предметам. Так вот, организуем шефство. Буду всех этих лодырей и отстающих целенаправленно отправлять к тебе заниматься. Скажу им, что райком и комитет комсомола рекомендуют тебя как лучшего молодого педагога-энтузиаста. И дело в шляпе.

Танька испуганно округлила глаза, прикрыв рот ладонью:

— Ой, Лёш… А за это не привлекут? — Танька испуганно округлила глаза, прикрыв рот ладонью. — Меня же первый стукач сдаст! Или участковый прихватит за нетрудовые доходы. Насчёт частных уроков ведь строго всё, сам знаешь…

— Какой участковый, Тань? — рассмеялся я, погладив её по раскрасневшейся щеке. — Это у нас будет называться товарищеской помощью отстающим. Просто благодарные родители в знак признательности станут подкидывать тебе… ну, скажем, дефицитные продукты или небольшую материальную помощь «на тетради и канцелярию». Рубль, а то и три за академический час. Несколько таких лоботрясов в неделю — и ты всегда будешь при деньгах, и практиковаться в профессии начнёшь до первого курса. Ну, как тебе расклад?

— Лёш… Мне надо подумать, — едва слышно прошептала она, вставая с кровати и судорожно запахивая на груди тонкий халатик.

— Вот и отлично, — улыбнулся я, заправляя края рубашки в брюки и туго затягивая кожаный ремень. — Ты пока думай. А мне пора.

Стрелки настенных ходиков неумолимо подползали к шести вечера, отсчитывая последние минуты.

— До завтра, Тань. Мама твоя скоро с завода вернётся, ни к чему её смущать. Увидимся в школе, — сказал я, притягивая девчонку к себе. На секунду я зарылся лицом в её светлые волосы, пахнущие земляничным мылом, а затем бережно взял прохладную ладонь и прижался губами к тонким линиям судьбы на её запястье.

Она ничего не ответила, только мелко-мелко закивала в полумраке прихожей, так и не подняв глаз.

Я вышел из подъезда и глубоко вдохнул — холодный ноябрьский ветер моментально выветрил из головы остатки лирики. На улице уже окончательно стемнело. С неба густо сыпал снег, оседая на