Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас - Страница 57

Morning Post публикует более обстоятельный отчет о событиях.

Однако дух господина Терриса, похоже, не испытывал ни малейшей склонности к полуночным блужданиям в обществе итальянских дам по имени Палмер [sic] и мудро решил не вставать. Палмер же, напротив, была в превосходной форме и любезно выполняла разнообразные действия всякий раз, как ее об этом просили. […] Признаюсь откровенно и даже рискуя прослыть закоренелым скептиком, меня это не впечатлило [267].

Это не единственный известный антропологам случай, когда ритуал «дает осечку» из-за неявки вызываемой сущности [268]. Чаще всего это происходит, когда служителям культа не удается убедить свою аудиторию в присутствии умершего или божества, которого они были уполномочены вызвать [269]. Публичные разоблачения «лжемедиумов» Прайсом, Дингволлом или Гудини — это в некоторой степени провалившиеся ритуалы, когда так называемое явление покойника оказывается при ближайшем рассмотрении просто ловким трюком. Вся конструкция внезапно рушится на глазах у публики, зачастую настолько приверженной медиумизму, что она отказывается признавать очевидные доказательства — известно, что в разгар спиритизма в Англии скептиков-изобличителей «изгоняют с сеанса» [270] чаще, чем медиумов. С провалившимся сеансом в «Адельфи» все иначе. Эта история показывает: недостаточно просто верить в успех. Мертвых не всегда удается взять из ниоткуда даже тем, кто этого отчаянно желает.

Вполне возможно, что провал Стеллы предвосхищает ее решение оставить занятия медиумизмом, которое она примет в том же году — не исключено, что между этими двумя событиями есть прямая связь. Однако можно взглянуть на это и иначе: несмотря на ехидство прессы, в этом деле Стелла показала себя как медиум высшего класса. И даже странно, что сама Ева Брэкенбери так не считает (в своем отчете она не щедра на похвалы в адрес Стеллы), ведь отрицательный результат сеанса совпадает с ее собственным выводом, словно подтверждая, что призрак Уильяма Терриса тут действительно ни при чем. В данном случае редукционистский подход Брэкенбери и принцип амплификации Прайса приводят к одному результату: призраков в этой истории попросту нет. Иначе говоря, если призраки не всегда могут сопротивляться скептической деконструкции, то и создать их на пустом месте, или даже из скудных намеков, тоже невозможно. Их способ существования вынуждает живых балансировать на тонкой грани: нельзя вызвать призраков из пустоты, но и отмахнуться от их навязчивого присутствия не получается. Как самостоятельные сущности, они порой охотно позволяют придавать себе нужный вид, но с той же легкостью подбрасывают сюрпризы и разочарования всем, кто считает, что ему дано выдумывать или отрицать их. Видеть в умерших собеседников — или отрицать эту возможность — означает для свидетеля их появлений (или их отказов являться) постоянно находиться где-то между верой в то, что они есть (увы! — случаются разочарования), и убежденностью в том, что их не существует (увы! — иногда и тут возникают сомнения). Это пространство субъектности мертвых — вот та пойма, которую самым причудливым образом заполняют призраки, выходя из берегов: онтологическая непредсказуемость — их обитель, неопределенность — уникальный стиль.

Дэмбэрэл

Заключительный сюжет, который я предлагаю рассмотреть в этой главе, возвращает нас в столицу Монголии Улан-Батор, где живет мужчина по имени Дэмбэрэл со своими детьми и внуками. История Дэмбэрэла — это рассказ о ритуале с двойным дном [271]. С одной стороны, понятный обряд очищения и подношения духам предков, с другой — какофония угроз и ругани, извергаемых совершенно безжалостными призраками. Дэмбэрэл — бурят по происхождению (см. главу 3), живет на окраине города в доме с небольшим огороженным участком. Он заказал шаманке Батмөнх, тоже бурятке, обряд «восстановления», чтобы справиться с чередой мелких неудач, главным образом денежных: подобно многим жителям монгольских городов в конце двухтысячных, когда страна все еще приходила в себя после посткоммунистического «перехода», Дэмбэрэл и его домочадцы с трудом находили себе источник надежного дохода. В перенаселенном городе (около половины населения Монголии теснится в столице, а кварталы юрт на окраинах разрастаются и уплотняются на глазах), где траты почти так же непредсказуемы, как и заработки, обвинения в колдовстве цветут пышным цветом; каждый чувствует себя потенциальной жертвой зависти и нереализованных амбиций соседа.

Итак, задача Батмөнх — закрыть «дверь расходов» (гарцын үүд), призвать «благополучие» (буян хишиг) в дом и — главное — избавить домашних от всей бытовой «скверны» (бузар), которая могла пристать к ним в житейских делах. Однако шаманка, кажется, считает, что все серьезно. Она впервые проводит ритуал в доме Дэмбэрэла; обычный обряд «очищения» (ариутгал) и «защиты» (хамгаалалт) домочадцев, которым обходятся в подобных случаях, ей кажется недостаточным. Перво-наперво она намерена воспользоваться случаем, чтобы принести жертву предкам семьи, оставшимся в горах и лесах «родины» бурят по ту сторону озера Байкал в Южной Сибири. Буряты — народ-изгнанник, дважды пострадавший от репрессий коммунистического режима. Сначала их оторвала от корней революция, которой они сопротивлялись в годы Гражданской войны и которая после победы большевиков все-таки вынудила их искать убежища в Монголии. А затем, в 1930-х, жестокие репрессии отняли у бурят, как и у всего монгольского населения, память предков [272].

Таким образом, буряты ощущают себя отрезанными от родной земли и от памяти поколений; они врачуют эту двойную рану подношениями, непосредственно адресованными духам земли, которую им пришлось оставить. Вот для чего Батмөнх велела вкопать во дворе березовые ветви — импровизированные деревья. На ветках завязаны ленты из ткани: голубой и белой — символы неба или желтой и красной — символы лесного зверья, а также пучки овечьей шерсти. Перед ними уже разложены дары из молока, чая, конфет, алкоголя и толченого можжевельника, а кроме того, рядом привязан белый барашек — бедолага, конечно, не догадывается, что его ждет участь главной жертвы.

Когда мы прибываем на место, черная коза уже зарезана: голова и потроха разложены на такой же черной ткани, расстеленной на земле между кухней (где женщины хлопочут, готовя чай и угощение, которое подадут после церемонии собравшимся) и гостиной, откуда Батмөнх руководит порядком этапов ритуала. Рядом с останками козы тлеет можжевеловый порошок, обволакивая присутствующих густым дымом. Если белого барана жертвуют предкам из бурятской земли, то черная коза, как его антипод, используется для очистительного этапа церемонии. Ближе к вечеру наступает момент, когда взаимодействие Батмөнх с вселившимися в нее духами достигает высшей точки: участникам церемонии раздают шприцы — каждый берет у себя немного крови, которую затем впрыскивают в потроха животного. Все это быстро заворачивается в черную ткань, и двое-трое мужчин уносят сверток подальше, чтобы выбросить на первую свалку.

Считается, что участники обряда очищены таким образом