Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас - Страница 25

так и движимое имущество (скот, запасы зерна, личная собственность) наследуется по мужской линии, то есть от людей, которые связаны с нами через родственников-мужчин (отец нашего отца, брат нашего отца), то у лодагаба движимое имущество передается через единоутробных родственников — тех, что связаны с нами по женской линии (то есть отец нашей матери или брат нашей матери).

Как логическое следствие этого, усопшие, которым приносят жертвы у лодагаба и у ловиили, — разные: первые поддерживают отношения только со своими предками по мужской — отцовской — линии, тогда как вторые, кроме того, поддерживают отношения со своими единоутробными предками по линии матери. Это не только приводит к совершенно различному распределению властных полномочий в одной и другой деревнях, но и порождает споры о наследстве с совершенно разными очертаниями и, разумеется, служит основанием к обвинениям в колдовстве совершенно иной природы — ведь в Западной Африке, как и в других местах, одно идет рука об руку с другим [123] (у лодагаба колдуны и колдуньи являются, как правило, родственниками по материнской линии, и в более широком смысле — по линиям матриклана). Погребальные ритуалы и присвоение мертвым различных позиций воспроизводят не только гендерные отношения — и патриархальную систему, — но и властные отношения между мужчинами, которые дают своим покойным мужского пола различные возможности для посмертной субъективации в зависимости от родовой принадлежности. Если вопросы наследования наводили на вас тоску, то, надеюсь, ловиили и лодагаба сумели оживить ваш интерес к этой теме.

Погребальные распри

Тот факт, что погребальные ритуалы — пространство политическое, а место погребения — это пространство власти, наиболее явно проявляется в конфликтных ситуациях, когда оспаривается сам порядок, управляющий распределением мертвых. Приходское кладбище в Европе превращается в настоящее поле битвы в эпоху Реформации: протестанты требуют права быть погребенными там, которое паписты совершенно не настроены им предоставлять, а отлученные католики, в свою очередь, изгоняются с освященной земли своего прихода [124]. Судя по всему, не было редкостью, когда межконфессиональный гнев обрушивался на мертвецов, место и способ погребения которых представители лагеря противников признавали недостойными. В 1558 году во Франции одного бедного ювелира-гугенота, умершего в тюрьме от побоев своих сокамерников-католиков, наскоро похоронили прямо среди отбросов, а его ноги, торчавшие наружу, искромсали ножами ревностные противники Реформы. Не выдержав, брат умершего решил под покровом ночи забрать поруганный труп и похоронить на кладбище; опасаясь, как бы свежая могила не привлекла внимания, он закопал брата в свежевырытой могиле, предназначенной другому. Собаки принялись разрывать слишком неглубокую могилу, чем привлекли внимание прихожан, которые снова откопали бедолагу и перехоронили под отхожим местом [125].

И, разумеется, классический контекст осквернения могил и поругания тел — это война: участь Гектора в «Илиаде» или Полиника в «Антигоне» — вероятно, наиболее известные тому примеры. Судьба последнего отозвалась эхом в дискуссиях, возникших вокруг выбора места погребения для террористов джихада с начала 2010-х годов: первым случаем, когда мэр с самого начала отказался принять останки террориста на коммунальном кладбище, был джихадист Мохаммед Мера (в конце концов, после предварительного вмешательства президента республики Николя Саркози захоронение состоялось) [126]. Отметим, что весьма причудливые и все же более распространенные, чем иногда полагают, практики сопровождали колониальные и гражданские войны XVIII века в Европе и США, где унижение врага и празднование победы соединялись в жутком обычае брать трофеи с убитых. Так, среди английской знати ходили слухи, что французские революционеры заказывали себе аксессуары, одежду или книжные переплеты (для конституции или произведений Руссо) из кожи аристократов [127]. Не исключено, что эта мода была заимствована из Нового Света, где европейские колонисты применяли по отношению к коренному населению, а также в конфликтах между собой — в частности, между англичанами и французами — практику снятия скальпа. Эту практику, вероятно, вдохновленную самими аборигенами — притом что у американских автохтонных народов изготовление человеческих трофеев регулировалось очень строгими церемониальными протоколами, которые можно сравнить с теми, что я описал в отношении казни врагов и ритуального поедания их плоти в Амазонии, — колонисты извратили, по сути, вложив в нее новый смысл: они считали, что таким образом мстят врагам-туземцам, или пытались переложить на них обвинения в убийствах, которые совершали сами [128].

С другой стороны, на удивление богата история судебного надругательства над трупами и взятия трофеев с тел преступников в Европе XVIII и XIX веков. Антрополог Саймон Харрисон, в начале карьеры изучавший охоту за головами в Папуа-Новой Гвинее, описывает подобный, леденящий кровь случай в небольшой книжице, способной вызвать у читателя — как, признаюсь, это случилось со мной, — крамольную склонность к мрачным удовольствиям [129]. Так, в соответствии с Законом об убийствах (Murder Act), принятым в 1752 году в Великобритании, судьи могли приговорить убийцу к наказанию с «анатомированием»: после повешения тело виновного передавалось хирургам, которые публично препарировали его труп, а затем в расчлененном виде вывешивали на всеобщее обозрение. Чтобы увидеть «анатомированное» тело знаменитого преступника Уильяма Бёрка, казненного через повешение в Эдинбурге в 1829 году, собралась толпа из более 30 000 человек: плата за вход, а также средства от продажи частей тела осужденного в немалой степени способствовали финансированию медицинской школы университета и, как это ни парадоксально, принятию общественным мнением хирургии как метода [130].

В несколько менее драматичной форме в дореволюционной Франции бушевали дебаты вокруг погребения видных деятелей антиклерикализма, таких как Вольтер: вероятность того, что они отправятся в мир иной без покаяния или исповедания веры, порождала опасения, что их тела не будут погребены достойным образом [131]. Но, как отмечает Томас Лакёр, англиканская церковь тоже не была чужда действиям подобного рода в отношении мертвых, чтобы обеспечить религиозное повиновение живых.

В то время как простые люди отстаивали право и в смерти принадлежать к местной христианской общине приходского кладбища, некоторые представители духовенства, со своей стороны […] занимали все более сдержанную позицию, отказывая в доступе на кладбище тем, кто при жизни не был ревностным прихожанином национальной церкви. К середине XIX века добрая половина жителей страны в глазах этих клириков были не братьями во Христе, а отлучниками-раскольниками, которым не было места на кладбищах [132].

Конфликты вокруг погребального порядка часто возникают тогда, когда ревнивый монотеизм видит, как его литургическое и космологическое влияние ставится под сомнение в связи с растущей плюрализацией и поляризацией религиозного поля. Иначе говоря, теряя контроль и подвергаясь нападкам живых, Церковь наносит ответный удар через утверждение своего монопольного права распоряжаться душами