Альрауна - Ганс Гейнц Эверс - Страница 50

то в одном па, то в другом, и его припудренные локоны извивались как серебряные змейки, а за полуоткрытыми от улыбки губами виднелся ряд маленьких белых зубов.

Розалинда, словно тень, повторяла каждое его движение. Золотисто-алый шлейф, знак былого великолепия, тихонько подметал паркет. Грациозная, тонкая фигурка поднималась, подобно нераскрывшемуся бутону, в вальсе. Голова ее запрокинулась, и из-под гигантской шляпы снежными ангелами ниспадали страусиные перья. Она, казалось, была далека от суеты этого мира, от всех и каждого, забытая даже сама собой, в своем вихре среди розовых гирлянд вдоль бесконечной залы. А гости, как птички за стеклом окна, столпились вокруг, взбираясь на стулья, на столы, чтобы хоть мельком увидеть эту ускользающую красоту. Они смотрели, затаив дыхание, словно в последний раз, как если бы улавливали прощальный аромат прошлого.

Княгиня Волконская была в восторге.

– Каково! А? – то и дело говорила она Бринкену.

А тот, самодовольно улыбаясь, отвечал:

– Вы видите, княгиня, что наши труды не пропали даром.

«Шевалье де Мопен», вдоволь покружив свою даму, теперь гулял с ней об руку по залу. «Розалинда» с легким удивлением глядела на восхищавшуюся ими толпу.

– Сам Шекспир преклонился бы перед этой Розалиндой! – уверял друзей профессор литературы. А Манассе, дергая за рукав старика Гонтрама, говорил ему:

– Взгляните-ка, взгляните-ка на своего сына! У него сейчас точно такой же взгляд, как у вашей покойной жены!

Старый советник юстиции продолжал сидеть безучастно, изучая новую непочатую бутыль отменного «Урцигера»[31].

– Я не могу больше вспомнить ее взгляд, – признался он спокойным, будничным тоном. Это была ложь. Он, конечно, отлично его помнил. Но какое дело до его чувств всем остальным на этом балу?

Пара продолжала танцевать. Щеки «Розалинды» раскраснелись, плечи вздрагивали. Усталость давала о себе знать. Но «шевалье де Мопен» танцевал все с той же легкостью, и та же неизменная улыбка играла на его устах.

Графиня Ольга выдернула из своих волос несколько красных гвоздик и бросила их парочке. Шевалье де Мопен ловко подхватил одну из них, прижал ее к губам и наклоном головы поблагодарил за внимание. Пример графини заразил и других. Все принялись бросать парочке цветы из ваз, из волос, от корсажей. Так кружились они под пестрым дождем цветов, под дождем аккордов «Южной розы».

Оркестр играл без устали. Даже музыканты – осоловевшие, утомленные еженощной игрой в сезоне – заинтересовались парой, и по очереди, то один, то другой, перегибались через балюстраду, чтобы посмотреть вниз. Вид прекрасного дуэта, казалось, придавал новых сил этим людям, порядочно-таки уставшим от своего тяжелого ремесла. Все резвее, резвее порхала палочка дирижера, громче звучали скрипки. А парочка все продолжала кружиться под цветочным дождем.

И вот капельмейстер завершил действо. Последний взмах дирижерской палочки – и парочка остановилась. Но с публики чары не слетели столь же быстро.

– Ура, ура! – закричал сверху, с галереи, командир гусарского полка, барон фон Платен. – Поднимем бокалы в честь фройляйн тен Бринкен и в честь Розалинды!

– Ура, ура! – раздалось со всех сторон.

Все подняли бокалы, окружили молодых людей, благодарили их.

Студенты из Рейнланда притащили откуда-то корзину с розами, сторгованную у некой счастливой цветочницы, а гусары заказали еще шампанского. Альрауна еле касалась губами бокала, но Вольфхен, разгоряченный, жадно опрокидывал бокал за бокалом. Видя, что с ним творится, Альрауна взяла его под руку и насильно увлекла в другой конец залы. Им пришлось пройти мимо студента, наряженного палачом. Выгнув вперед длинную шею, он преградил им дорогу своим игрушечным топором.

– У меня нет для вас цветов, – закричал он. – Но я сам – красный пион. Не хотите ли меня сорвать?

Альрауна прошла мимо него и направилась со своей «дамой» в зимний сад. Много публики присутствовало и здесь. Все столики были заняты. И отовсюду в Альрауну и ее даму бросали цветами, со всех сторон их встречали приветствиями и благодарностями. Ей захотелось передохнуть от этого шума. Оглянувшись, она увидела дверь на балкон, наполовину занавешенную пыльной драпировкой. Туда-то она и направилась со своей «дамой».

– Вот это нам подходит! – сказала она. – Идем, Вольфхен!

Она отдернула драпировку, повернула ключ и взялась уже за ручку двери, как вдруг почувствовала на своем плече чью-то руку.

– Куда это вы направляетесь? – услышала она чей-то недружелюбный голос.

Альрауна обернулась. Это был Манассе в своем черном домино.

– Что вам нужно там, на балконе? – спросил он.

Она с гадливостью стряхнула с себя его руку.

– А вам-то, собственно, что за дело? – ответила она. – Нам хочется подышать свежим воздухом.

– Я так и думал. Вот потому-то я и поспешил за вами вслед. Но вы туда не пойдете!

Альрауна смерила его вызывающим взглядом.

– Почему вы в этом так уверены? Может быть, вы нам не позволите?!

– Да, не позволю, не позволю! Разве вы не понимаете, что это безумие? Оба вы так разгорячены – и хотите идти на мороз в двенадцать градусов!

– А мы все-таки пойдем! – заявила Альрауна.

– Вы-то идите. До вас мне нет никакого дела. Но Вольфхена я не пущу, не пущу!

Альрауна оглядела его с головы до ног. Затем вынула ключ из замка и открыла дверь.

– Хорошо, – сказала она, – давайте посмотрим. Хочешь выйти со мною на балкон, – обратилась она к Вольфхену, – или останешься в зале?

Вольфхен быстрым движением отстранил маленького человека и потопал к двери. Манассе бросился к нему и схватил его за руку. Тогда Вольфхен оттолкнул Манассе с такой силой, что тот пошатнулся и чуть не упал на пол рядом с гардиной.

– Не ходи, мой славный! – закричал он хриплым голосом. – Не ходи, прошу! – Этот взрослый мужчина почти плакал, его хриплый голос то и дело срывался.

Альрауна презрительно засмеялась.

– До свидания, верный Эккарт[32], страж здоровья и нравов! Будьте там, где вы сейчас, – охраняйте наш Гёрзельберг![33] – Она хлопнула дверью перед самым носом маленького человека и, вложив ключ в скважину, два раза провернула его в замке.

Маленький адвокат попытался увидеть, что делает пара, сквозь замерзшее стекло. Он толкал дверь, дергал ее за ручку, в ярости топал ногами. Но в какой-то момент его запал иссяк. Постепенно успокоившись, он скользнул под драпировку, прошел через весь зал до стола его превосходительства, безвольно опустился на ближайший стул.

– Значит, чему быть – того не миновать, – пробормотал он, кусая себе до крови губы.

– Что с вами? – спросила его Фрида Гонтрам. – Что вы смотрите таким сентябрем?[34]

– Ничего… ничего, – процедил он сквозь зубы. – Ничего! Но только брат ваш – осел. Да не пейте же один, коллега, – обратился он к