Алое небо рассвета - Элизабет Лейрд - Страница 34

зарубцевался.

Мы сортировали все по стопкам, то и дело прерываясь на воспоминания. Иногда даже тихонько смеялись. Или плакали. Особенно мама, когда нашла шапку, которую она сама связала для Бена. Большая, как для взрослого, она выглядела странно рядом с нормальной детской одеждой.

–Он надевал ее всего раз, – сказала мама, откладывая шапку отдельно.

–Что мы будем со всем этим делать? – спросила я, когда все полки опустели. Я вдруг поняла, что мы не можем просто вернуть это на место.

–Выбрасывать не будем, – сухо сказала мама.

–И Шэрон не отдадим, – так же сухо сказала я.

–Думаю,– начал папа, посмотрев на маму настороженно, как будто она могла взорваться,– нам надо отдать их в магазин «Оксфам»[18].

Я уже открыла рот, чтобы сказать нет, но тут же его закрыла. Воображение успело нарисовать оборвыша, такого, с большим животом, который натягивает на себя красивую мягкую курточку Бена, и мне это понравилось.

–А можно, мы оставим парочку вещей себе? – спросила я.

–Хорошая идея, – сказал папа. Лицо у него немного расслабилось, но он все еще посматривал на маму.

Ничего не говоря, она вытащила из стопки красный кардиганчик, мягкие пинетки и вышитый нагрудник. Потом папа посмотрел на меня, ожидая, что я тоже что-нибудь возьму, но я не могла. Я не выдержала бы нового прикосновения к этим вещам – они стали холодными и неживыми. Мне внезапно захотелось, чтобы в доме их не было.

–Все в порядке, – сказала я. – Если что, я всегда смогу взять мамины. – Я поднялась с пола и предоставила остальное им. Папа уже начал паковать вещи в пластиковые пакеты, и помогать ему мне не хотелось.

Видимо, на следующий день он отвез их в «Оксфам», пока я была в школе, потому что, когда я вернулась, комната Бена была пустой, даже кроватка исчезла. Из старых предметов остались только комод и запасная кровать, которую перенесли сюда из комнаты Кэти.

Наконец пришла весна. Можно сказать, сюрпризом. Потому что я уже начала верить, что зима, темень и холод будут длиться вечно. И когда наступило тепло, в моей душе тоже потеплело.

Я по-прежнему работала у миссис Чапман по субботам, и это было реально классно. Она не такая, как другие. Все, как правило, старались не упоминать Бена, как будто говорить о нем неприлично или типа того. А миссис Чапман вспоминала его часто и между прочим, в обычных разговорах, как будто он еще жив. И от этого становилось лучше, не знаю почему.

К работе я привыкла. И мне больше не приходилось много о ней думать. Я уже знала, что и где лежит, запомнила имена постоянных покупателей. Довольно часто у нас случались передышки, когда в магазине никого не было, даже по субботам – в дни самого большого наплыва покупателей. И если я не вытирала пыль с полок или не распаковывала новую партию карандашных точилок, я могла помечтать. Миссис Чапман надо мной посмеивалась и говорила, что голова у меня витает в облаках так высоко, что ноги тоже отрываются от земли, но она говорила это без зла.

Однажды утром я пребывала в особенно мечтательном настроении. Накануне вечером я посмотрела по телевизору прекрасный фильм, и он погрузил меня в какую-то нежную истому. Незнакомая темноволосая женщина выбрала газеты и ждала у кассы, пока миссис Чапман закончит с предыдущим клиентом. Я вышла на крыльцо доложить экземпляры на наружную газетную стойку. Потом вернулась и начала обходить центральные стеллажи, проверяя канцелярские товары, и вдруг меня катапультировало из мира моих грез.

Рядом с тележкой-холодильником для мороженого стояла детская коляска. В ней тихо сидела особенная девочка. На кнопке крошечного носа еле-еле удерживались круглые пластиковые очки с логотипом Министерства здравоохранения. Форма головы отличалась от обычной, язык был слегка высунут, по подбородку стекала слюна. Но поразила меня не девочка. А место, где ее мать оставила коляску. Именно туда я переставила нашу коляску в то утро, когда Бена увидела Миранда. Я выбрала это место, потому что думала, что там его никто не заметит. И сейчас я была уверена, абсолютно уверена, что мать девочки сделала это по той же причине. На меня нахлынули воспоминания. Сердце сжалось.

–Бен, – прошептала я. – О, Бен…

Девочка посмотрела на меня. Вряд ли кто-то назвал бы ее милой. Люди чаще всего видят лишь то, что делает кого-то непохожим на них. Но на мой взгляд, она была чудесной. За стеклами очков большие глаза в бахроме длинных темных ресниц. Темные прямые волосы, собранные в два хвостика за ушами, на вид мягкие как пух. Было непонятно, сколько ей лет. Я бы дала года четыре. Она улыбнулась, заметив, что я на ее смотрю, подалась немного вперед, помахала рукой в мою сторону и пустила большой пузырь слюны. Раздались шаги, потом их звук затих. Я чувствовала, что ее мать стоит у меня за спиной и ждет, чтобы я закончила свои дела и вернулась к кассе. Но я присела на корточки рядом с коляской и пощекотала девочку за ушком.

–Ты хорошая девочка, правда же? – сказала я. – У тебя такая красивая улыбка!

Ерзая от удовольствия, она прижала пухленькую ладонь ко рту, а потом махнула рукой в мою сторону.

–Умница! Ты умеешь посылать воздушные поцелуи! – сказала я. – Уверена, дома тебя все очень любят.

Женщина позади меня стояла неподвижно. Я оглянулась. Она выглядела настороженной и явно готова была обороняться. Она внимательно на меня смотрела. И не могла понять, что мне нужно. Мне показалось, что для матери этой девочки женщина была старовата. В темных густых волосах пробивалась седина. А еще для матери маленького ребенка она была слишком элегантной. На ней было такое пальто, к которому мама в магазине побоялась бы даже подойти, а в ушах блестели модные металлические серьги. Спешно улыбнувшись, она, как бы не желая мешать мне работать, протиснулась мимо, взяла коляску и направилась к выходу.

–Как зовут вашу замечательную девочку? – спросила я.

Женщина взглянула удивленно. Думаю, она не привыкла слышать такое от посторонних. Она лучезарно улыбнулась. Выражение лица стало совсем другим.

–Джеки, – произнесла она с