Алое небо рассвета - Элизабет Лейрд - Страница 11

в магазине, была грубой, – ответила я. – Так что я тоже виновата.

Мне хотелось быть великодушной со всеми, включая Миранду. Казалось, что с моих плеч свалилась тяжелая ноша. Я даже начала ходить, подпрыгивая, – мне будто физически стало легче. Раскрыв тайну, я поняла, что ко мне относятся намного лучше, чем предполагалось, – и почувствовала облегчение, блаженное, прекрасное облегчение.

Я шла на спортплощадку, когда меня окликнула миссис Гордон, замдиректора школы. Она любит порассуждать о достоинстве и честности. Но себя при этом в расчет не берет – я поняла это, когда однажды сквозь приоткрытую дверь учительской заметила, как она тушит сигарету и для маскировки запаха сует в рот мятный леденец. Нет, я не осуждаю курильщиков. Знаю, что некоторым тяжело побороть вредные привычки. Но дело в том, что миссис Гордон выкурила сигарету сразу же после того, как прочла нам лекцию о здоровье, в которой призывала нас никогда не прикасаться к табаку. Уверена, хоть и не на сто процентов, что, если бы я у нее тогда спросила, курит ли она, она бы начала отпираться. Старая лицемерка. Однако в тот день миссис Гордон проявила максимальное для нее дружелюбие.

–Дорогая Анна, – сказала она, когда мы зашли в ее кабинет, – я узнала о твоем брате, и мне очень жаль. Твоей маме, наверное, сейчас трудно.

Типичная реакция взрослого. Им кажется, что только родители способны что-то чувствовать. До них не доходит, что братьям и сестрам не легче.

–Почему ты сразу не известила меня? – заключила она. – Если у ученика дома проблемы, в школе должны об этом знать.

Побеседовав со мной, она с достоинством прошествовала дальше, решать другие срочные дела. А я заметила, что вид со спины у нее был не очень: подол юбки отпоролся, на колготках побежала стрелка.

«У нее тоже дома проблема, – подумала я. – Называется тихий алкоголизм».

Дальше все шло как обычно, пока после обеда не начался английский. Пенни-Пенни-с велела нам читать вслух стихи. Причем все они были о животных. Не знаю, может, потому, что она была невероятно умной и тонко чувствующей, или это было совпадение, но каждый раз она вызывала именно того, кому стихотворение подходило идеально. Дебби достался орел, который «застыл в лазурных небесах»[4]. Эмма прочла о змее, которая «чиркнула своим раздвоенным черным язычком»[5], и это было в десятку. Следующее стихотворение называлось «Осел». Пенни-Пенни-с окинула взглядом класс и с доброй улыбкой кивнула мне:

–А теперь ты, Анна.

Я люблю читать стихи вслух: делаю это выразительно и всегда беру паузы в нужных местах. С первой строфой все было прекрасно, но, когда я увидела начало второй, буквы сорвались со страницы и набросились на меня.

У меня голова – от зверя, я страшно кричу,И уши мои – как крылья…[6]

Я стояла и сама была похожа на осла. Не могла прочесть ни строчки.

–Продолжай, Анна! Что это вдруг с тобой?

–У меня голова – от зверя… – начала я, понимая, что деваться некуда. А потом я пересеклась взглядом с Дебби, которая прикрыла рот руками. В глазах у нее плясали искры – она изо всех сил старалась не расхохотаться. Разумеется, Дебби меня заразила, и я хихикнула, после чего смеяться начали все. Класс безудержно хохотал, а бедная Пенни-Пенни-с только смотрела на нас и беспомощно повторяла:

–Господи, что это с вами? В чем дело? Что все это значит? Пожалуйста, прекратите, немедленно!

Эффект, понятное дело, получился обратным. Мы пытались остановиться, но кто-нибудь издавал коротенький смешок, и все начиналось по новой. Потом ей все-таки удалось нас угомонить, и до конца урока мы кое-как дотянули, хотя периодически кто-нибудь изнеможенно вздыхал или икал. Пенни-Пенни-с, надо заметить, повела себя очень правильно: не стала требовать никаких объяснений. А то я даже не знаю, что бы мы ей сказали. Она даже не предложила мне дочитать стихотворение, а просто переключилась на тему жестокого обращения с животными. Которая оказалась реально интересной.

После этого урока я чувствовала себя замечательно. Все напряжение ушло вместе со смехом. Одноклассники смеялись вместе со мной, а не надо мной. Я снова была в стае.

На физкультуре я набралась смелости и спросила у Дебби, не хочет ли она заглянуть ко мне домой после школы. Она тут же согласилась, хотя я не сильно рассчитывала. Скорее всего, это было банальное любопытство, но я ее не виню. В конце концов, Бену это не причинит никакого вреда. Он понятия не имеет, что такое смущение. И за всю свою жизнь ни разу ни на кого не обиделся.

Однако мамина реакция оказалась неожиданной. При виде Дебби на ее лице появилось крайнее изумление. Ужасно в таком сознаваться, но, когда мы вошли на кухню и я увидела маму в стоптанных тапочках с наполовину вьющимися, наполовину прямыми волосами, отросшими после завивки, мне стало стыдно. Я посмотрела на нее глазами Дебби и внезапно поняла, что за последние два года мама сильно изменилась. Все это время она была так сильно привязана к дому и Бену, что перестала заботиться о себе. Она давно не покупала новую одежду и не красилась.

–Где Бен? – спросила я.

В ее взгляде появилась тревога.

–Спит, – ответила она. – Не надо его… – Но тут раздался радостный вопль Бена. Видимо, на подоконник сел голубь: Бен всегда смеется, когда видит голубей. Я специально приманиваю их, оставляя на карнизе хлеб. И если птицы его клюют в момент, когда Бен просыпается, он сразу начинает смеяться. Это самый счастливый шум, который только можно представить.

Мне хотелось поскорее увести Дебби из кухни, чтобы она не заметила пятна на мамином переднике и дырку на лосинах. Я вытолкала гостью в коридор и потащила за собой по лестнице наверх, мое сердце бешено колотилось.

Бен был в кроватке. Он уже сам садился, а я пыталась научить его дотягиваться до верхней рейки и вставать на ножки. Пока у него не получалось, но мы над этим работали. Увидев меня, он, как всегда, вытянул вперед руки и радостно закричал. Я взяла его и протанцевала с ним по комнате, оттягивая момент, когда придется посмотреть на Дебби.

Когда же я все-таки подняла глаза, то не увидела ее лицо. Она искала что-то у себя в сумке, а когда снова выпрямилась, в руке у нее был шоколадный батончик.