Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш - Страница 72

лежал. Другие — с выцветшими буквами, которые время стёрло так, что оставались только впадины, где когда-то были буквы.

Я шла между ними.

Не понимая, зачем пришла сюда. Не помня, как оказалась здесь. Просто шла — и всё. Подошвы ботинок ступали по мягкой, влажной земле, и каждый шаг отзывался глухим звуком.

Ветер шевелил траву.

Она шелестела тихо, почти ласково, как шёпот. Шелестела и замирала. Шелестела и замирала. И в этом ритме было что-то гипнотическое, почти убаюкивающее. Где-то далеко скрипела железная ограда — медленно, протяжно, как старик, который ворочается на скрипучей кровати.

А потом я увидела ворона.

Он сидел на одном из надгробий.

Неподвижный. Огромный. Чернее самой темноты — не просто чёрный, а такой чёрный, что казалось, он впитывает в себя свет. Тот серый, матовый свет, который лился откуда-то сверху, не отражался от его перьев. Исчезал в них, как вода в песке.

И ворон смотрел прямо на меня.

Не так, как смотрят птицы — быстро, настороженно, готовым в любой момент вспорхнуть и улететь. Нет. Он смотрел так, как смотрят люди. Внимательно. Вдумчиво. С тем самым выражением, которое я видела десятки раз — когда он сидел на спинке кресла в комнате принца, когда он сидел на его плече, когда он смотрел на меня в ритуальной комнате, словно оценивал, сколько я протяну.

— Белит? — спросила я, и голос прозвучал чужим. Тихим. Хриплым. Как будто я не говорила, а выдыхала слово.

Ворон не пошевелился.

Только склонил голову набок.

Точно так же, как делал всегда. Медленно. Методично. С тем самым выражением, которое у него было, когда он слушал разговоры, которые не предназначались для чужих ушей.

Потом расправил крылья и перелетел на соседнее надгробие, будто приглашая следовать за ним.

Мне не хотелось идти.

Что-то внутри меня кричало: «Не ходи. Остановись. Развернись. Проснись». Но ноги сами сделали шаг, а потом ещё один. Следом ещё.

Ворон ждал.

Каждый раз, когда я отставала, он перелетал на следующее надгробие. Сидел там. Смотрел. Склонял голову набок. И ждал, когда я дойду до него.

Чем дальше я шла, тем старше становились камни. Мох — гуще. Трава — выше. Она цеплялась за подол, за ботинки, не хотела отпускать.

И вот ворон замер, словно давая мне возможность подойти поближе. Он больше никуда не перелетал, а просто сидел на последнем надгробии. В самом конце этого ряда. Там, где кладбище упиралось в старую, покосившуюся стену, поросшую плющом.

Я подошла ближе.

Это была новая могила. Камень был светлым — почти белым, с тем тёплым, кремовым оттенком, который бывает у мрамора, только что отполированного. Без трещин. Без мха. Без следов времени. Ни единой царапины, ни единой впадины, ни единого пятнышка. Он был таким чистым, таким нетронутым, что казалось — его поставили здесь вчера. Или сегодня.

Ворон сидел прямо на вершине надгробия и смотрел на меня не мигая.

Его чёрные перья контрастировали с белым камнем так резко, что резало глаза. Он сидел ровно, прямо, как изваяние. Как страж. Как тот, кто ждал этого момента очень долго.

Я опустила взгляд, видя буквы на мраморе.

ЛИАДА ТОРОС

У меня перехватило дыхание.

Воздух застрял в горле, не пройдя дальше. Я почувствовала, как колени становятся ватными, как земля под ногами уходит куда-то вниз, как мир вокруг начинает плыть, расплываться, как акварель под дождём.

Ворон смотрел на меня.

Спокойно.

Без злорадства. Без жалости. Словно ждал, что я спрошу, закричу или упаду на колени.

Ворон тихо щёлкнул клювом. Звук получился зловещим, коротким, сухим. Как звук, когда ломают сухую ветку. И тут я осознала до конца, что Белит — это не просто птица, вестник, спутник принца.

Он — тот, кто ведёт счёт. Тот, кто знает, сколько было до меня. И сколько будет после.

И сейчас он смотрел на меня, словно знает, как, когда и где я умру.

Я проснулась, судорожно хватая ртом воздух, как человек, который выныривает из-под воды.

Сердце колотилось где-то в горле. Простыня под пальцами была влажной — от пота, от страха. Волосы липли к щекам, к шее, и я чувствовала, как они холодные, ледяные, как будто я провела в этом сне не минуты, а часы.

Лунный свет всё ещё лежал на полу.

Комната казалась пустой, тихой, немой.

Я медленно, осторожно выдохнула — и поняла, что выдыхала очень долго. Что всё это время, пока спала, пока была там, на кладбище, я не дышала по-настоящему. Что воздух в моих лёгких был чужим — тем, с кладбища. Сырым. Холодным. Пахнущим прелой листвой и чем-то сладковатым.

Я провела ладонью по лицу, растирая глаза.

И увидела, что на спинке кресла у двери сидела чёрная птица.

Неподвижная. Огромная. Чернее самой темноты.

И смотрела на меня так же, как и во сне.

Глава 106

Я смотрела на птицу и боялась пошевелиться.

Ворон сидел на спинке кресла.

Точно так же, как сидел в моём сне.

Чёрный.

Неподвижный.

Слишком большой для обычной птицы. Его размеры казались неестественными, искажёнными светом, который пробивался сквозь щели в тяжёлых шторах. Лучи скользили по его перьям, но не задерживались на них. Казалось, темнота впитывает этот свет без остатка, превращая птицу в живую дыру в пространстве, в сгусток абсолютной, всепоглощающей пустоты.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Тишина в комнате была густой, вязкой. Она давила на барабанные перепонки, заглушая всё, кроме самого важного.

Я слышала собственное дыхание — короткое, прерывистое, пугающе громкое в этой звенящей тишине.

Слышала, как быстро бьётся сердце, ударяясь о рёбра.

Слышала, как ветер за окном царапает ветками стекло. Сухой, настойчивый звук, похожий на то, как кто-то длинными ногтями скребёт по доске.

И больше ничего. Мир за пределами этих четырёх стен перестал существовать. Остались только я, кресло и чёрная тень, наблюдающая за мной немигающим глазом.

— Белит? — наконец прошептала я, чувствуя тревогу. Этот ворон всегда меня настораживал.

Голос вышел хриплым, чужим. Будто я не говорила, а выдавливала из себя воздух через плотно сжатые губы.

Ворон не пошевелился. Ни единым пером. Ни когтем.

Только моргнул.

Медленно. Тяжело. Веко опустилось и поднялось с той самой плавностью, которая свойственна не животным, а старым, уставшим людям, которые видели слишком много и теперь ничему не удивляются.

Это получилось почти по-человечески.

По спине пробежал холодок. Липкий, противный, ползущий от копчика к затылку.

Сон всё ещё стоял перед глазами, накладываясь на реальность, размывая границы между