Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш - Страница 54

подхватила сумку. Ремешок врезался в плечо — я даже не заметила. Пальцы нащупали пряжку, сжали, отпустили. Сжали снова. Кожа на костяшках побелела.

Я направилась к выходу.

— Подожди, — послышался голос Виериса.

Я выдохнула, словно камень упал с плеч. Я поняла одну вещь: рядом с ним мне не так страшно. Даже сердце, которое колотилось под ребрами от волнения и страха, вдруг стало успокаиваться.

Шаги гулко отдавались в тишине — мои, только мои. За спиной я чувствовала десятки взглядов, каждый из которых был маленьким, острым крючком, вцепившимся в спину, в затылок, в тонкую ткань формы.

— Ваше высочество, — магистр Веллард недовольно поправил очки — жест привычный, механический, но сегодня в нем было что-то нервное. — Вы же не хотите пропустить итоговую контрольную работу? От нее будет зависеть ваш общий балл по успеваемости.

Магистр посмотрел поверх кафедры, и в этом взгляде я прочитала тревогу.

— Я уже говорил вам на прошлом занятии, что сегодня итоговая контрольная работа по теории магических конструкций. И предупреждал, чтобы вы подготовились, — продолжил преподаватель, постукивая костлявым пальцем по толстой стопке пергамента. Бумага была плотной, дорогой, с водяными знаками Академии — я видела их даже с порога, призрачные гербы, проступающие на свету.

По аудитории прокатился тяжелый вздох. Кто-то застонал — тихо, отчаянно, как раненое животное. Кто-то выругался себе под нос.

Аристократы начали нервно переглядываться. Их безупречные лица, еще мгновение назад скучающие и надменные, теперь покрывались легким налетом паники. Я видела, как одна из девушек в первом ряду побледнела.

Я уже стояла возле двери. Рука лежала на холодной медной ручке, а я невольно посмотрела на принца.

И увидела, как едва заметно напряглись его плечи.

Контрольная.

Итоговая.

Самая важная работа за семестр.

Для любого студента это было важно — оценка, определяющая доступ к продвинутым практикам, к лабораториям, к самому будущему. Для фамильяров — тем более: провал означал не просто плохую отметку, а потерю права на обучение, возвращение в серую массу безликих, ненужных людей. Я и сама бы раньше испереживалась по поводу контрольной, ведь это мое будущее. Но с того момента, как я стала фамильяром принца, я поняла, что будущего у меня, возможно, и нет. Что я до него просто не доживу.

Виерис замер в растерянности. С одной стороны у двери стояла я. С другой преподаватель уже раздавал магией листочки с вопросами. Принц бросил взгляд на лист, потом снова поднял глаза на меня.

Его рука потянулась к перу, и я поняла, что к ректору мне предстоит идти одной.

Совершенство не терпит поблажек.

Каждый ответ должен был быть точным, как удар клинка. Каждая формула — безупречной, как грань бриллианта. Он не допускал ошибок. Не позволял себе слабости. Не признавал ничего, кроме абсолютного, тотального контроля.

— Предупреждаю сразу. Вопросы сложные, так что будьте внимательными! Не спешите отвечать. Сначала обдумайте ответ.

Я стояла у двери.

Ждала.

Сама не понимая чего именно.

Может, ждала, что он встанет. Что скажет: «Я напишу контрольную потом. А сейчас я должен идти с ней». Что хотя бы повернет голову в мою сторону. Что связь под ребрами дрогнет, шевельнется, подаст знак.

Но принц уже что-то писал на листке. Я вздохнула, ругая себя за надежду, которая на мгновенье согрела мое сердце.

Глупо было ожидать чего-то другого.

Контрольная важнее, чем фамильяр.

Я отвернулась и вышла из аудитории.

Дверь закрылась за моей спиной. Коридор встретил меня прохладой и запахом сырого камня.

Стены здесь были особенными, сложенными из темного, почти черного базальта, и в их неровной поверхности поблескивали вкрапления слюды — как вмерзшие в лед звезды. Магические светильники горели тускло, и их синеватый свет не столько освещал пространство, сколько подчеркивал его глубину, его бездонность.

«Ну что ты в самом деле как маленькая? — мысленно произнесла я, чтобы унять дрожь в коленях. — Ну поругают меня, я покиваю, послушаю, соглашусь. Пообещаю так больше не делать. И вернусь в аудиторию. Ну что еще может произойти? Просто неприятный разговор. Самое страшное, что могло случиться в твоей жизни, уже случилось. Ты стала фамильяром принца. А остальное — ерунда. Пустяк».

Слуга уже шел впереди.

Его шаги были быстрыми, жесткими, чеканными — так ходят люди, привыкшие к тому, что за ними всегда кто-то следует. Сапоги из жесткой, натертой до блеска кожи выбивали ритм по каменному полу: раз-два, раз-два, без малейшего сбоя.

Мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать.

Подошвы скользили по влажному камню. Где-то в глубине стены капала вода — мерно, неумолимо, как часы, отсчитывающие время до чего-то, чего я не хотела знать.

Мы миновали длинный коридор, увешанный гобеленами. Ткань была старой, выцветшей, но даже сквозь годы проступали изображения: битвы, ритуалы, фигуры в мантиях, воздевающие руки к небу, из которого падали звезды. Одна из фигур на крайнем гобелене была зашита — ее лицо скрыто грубыми стежками черных ниток. Я видела этот гобелен каждый день, проходя мимо, но сегодня это показалось дурным предзнаменованием.

Мы прошли лестницу.

Винтовую, узкую, выдолбленную в самой толще стены. Ступени были стерты посередине до гладкого, зеркального блеска — сотни, тысячи ног, поднимавшихся и спускавшихся за столетия. Перила были холодными, гладкими. Я скользнула по ним рукой, чтобы зацепиться за реальность.

Потом еще один переход.

С каждым шагом тревога становилась сильнее.

Она поднималась из желудка — горячая, кислая, липкая. Обволакивала ребра, сжимала горло, давила на виски. Я чувствовала, как пульс стучит в ушах, заглушая собственные шаги, заглушая звук капающей воды, заглушая даже скрип дверей, которые служащий распахивал передо мной одну за другой.

«А может, меня даже и ругать не будут? Может, ректор хочет поговорить?», — мысленно перебирала я в голове всевозможные варианты.

Я пыталась придумать хоть одно разумное объяснение.

И не могла. Мне оставалось только нервно гадать, что понадобилось ректору во время контрольной?

Связь под ребрами молчала.

Абсолютно. Тотально. Как будто Виерис отрезал ее ножом.

Потому что за все время, что я была его фамильяркой, связь ни разу не замолкала так полностью. Даже когда он спал. Даже когда был в ярости. Даже когда причинял мне боль — она всегда была. Живая. Дышащая. Присутствующая.

А сейчас — ничего.

Пустота.

Когда мы подошли к двери кабинета ректора, сердце уже колотилось где-то в горле, мешая глотать, мешая дышать. Я была близка к обмороку настолько, что перед глазами подплывала картинка.

Дверь была массивной, дубовой, окованной железом. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни шороха бумаги. Ни скрипа кресла. Ни кашля. Ни дыхания.

Тишина